май. my

\Не\ долго и \не\ счастливо

      Тэхен на \в\ груди Юнги. Прямо под сердцем. Мажет ярко-синим от пупка прямиком к внутренней части бедра. Целует невесомо в одно из ребер, а то в ответную режет по квадратной улыбке.       – Извини, – смущенно и спутанно тянет Юнги и закрывает глаза рукой.       – Да ладно.       Юнги почти не дышит – больно от непривычки. С потолка лениво сползает солнце лилово-желтым котом. Тэхен что-то напевает себе под нос и оставляет на коже поцелуи россыпью.       Когда-то давным-давно и почти забыто.              Лето закончилось. Поезд дорожной пылью. Чонгук притих и вместо листовок из бургер кинга всем всучивает свои стихи. Болезненно и все еще остро. Октябрь шуршит золотом, и пора бы уже улыбнуться, успокоится. Скоро зима, а пока еще можно. Пока еще нужно.       В четверг Юнги тушит сигарету о пузатую кружку. Дождь тоскливо течет по стеклу прямо на подоконник.       – Ты куда?       – К Сокджину.       Мокро и хочется невольно одернуть руку.       – Он обещал мне десять коробок чаджанмена и острую курочку.       Юнги тоже может острую курочку, но у Тэхена в голове ветер, и юпи* на пару с зуко* опять взрываются как попало.       Юнги бьет себя по щекам под душем. В зеркале– фиолетовым с красным точечно по всему телу – сверхновые звезды от Тэхеновых губ. И красиво, и страшно – было, слышите, БЫЛО.       Тэхен, если честно, бесит его до жути. Юнги каждый раз порывается выпнуть его куда подальше, всучить хлопчатобумажный рюкзак, фляжку с сорокоградусовым, пса какого-нибудь под бок и за дверь, и там уже будь, что будет. Плыть по течению и хлопать ластами. Но у Юнги все колется и екает, и не выдыхается никак. Паршиво под каждым углом.       Полупустая мятая пачка в заднем кармане. Бесцельно, беспечно. Просто куда-то, шеркая подошвами по мокрому асфальту. Осеннее небо злится вместо Юнги и вздыхает устало, дымом. Все ведь дело ведь в том, что Чимин уехал в свою солнечную и ясную Окинаву и забрал с собой изоленту. Склеивать сердце стало намного сложнее и больше не с кем – у Чонгука пуленепробиваемая скорлупа и одиночная камера.              В пятницу октября Тэхен приползает под утро. Роняет коробки с чаджанменом на пол, спотыкается и лезет обниматься. Несет какую-то пьяную дичь на ухо Юнги \неприятно жжется\ и тянет счастливую улыбку от уха до уха.       Тошно, и по-хорошему лучше бы сразу вырвать и выбросить, но губы Юнги предательски роняют только тихий скулеж, когда Тэхен \нечаянно\ хватается пальцами за край широкой футболки и ломает их обоих об пол.       Тэхен сильный, его хватит на сотню таких падений. А Юнги хмыкает сдавленно, с внутренним воем. Зажмурить глаза. Провалиться в царство Морфея прямо на месте. И не проснуться. Не проснуться, пожалуйста, господи.       На тэхеновой коже топленого молока с печеньем сокджиновы засосы по всей сонной артерии.       А знаешь, иди-ка ты к черт-       – Это тебе, – кидает Тэхен в руки Юнги. Сонное серое утро. Голые плечи. Кент поверх одеяла, приторно мятный, – ну, вместо тех, что я утопил на прошлой неделе.       Как трехцветных котят. Не говорит, но и так понятно. Юнги передергивает.       – Я ненавижу мяту.              20 и 18 не стал бы с нажимом давить на ребра, пытаясь убить Юнги, если бы Тэхену не захотелось посмотреть на него без одежды. Вслух, конечно, он об этом не сказал – Мон и Хоуп с обеих сторон, тянут из трубок что-то кисло-сладкое – не сказал, но сделал. Прошлой весной.       Проклятый май. Измученно после зимы хотелось завернуться в чье-то тепло.       Тэхену захотелось и сделалось, а Юнги теперь не знает, на каком кладбище заказать себе место. "Виктимность передается по наследству". Смешно, но кофе горчит хуже дедовской трубки.       – Пей сам эту гадость.       Тэхен пожимает плечами и делает огромный глоток. Захотелось и сделалось. Юнги без одежды красив.       Юнги в принципе красив. Даже с отвесными скалами вместо ключиц. И когда шипит и царапается. И когда спит с таким лицом, будто вот-вот заплачет.       Юнги красив, когда       плачет       под       Ким       Тэхеном.       Тэхен перестал покупать Юнги молоко. Тэхен просто чертовски умело приловчился уходить по утрам в магазин и не возвращаться домой. Юнги – вместо стаи патрульных собак по всему городу и по всем больницам – а потом, так глупо и истерично, но Намджун клеит Тэхену пластыри поверх новых засосов. Юнги молча в углу кусает сухие губы.              Какого черта творится, никто не знает. Юнги устал, и скоро повалит снег – всем телом чувствуется. Ладони тонут в растянутых рукавах свитера, Тэхен шарится в переплетенных нитках и все равно их находит. Оголенная кожа к коже – вместо подарка на Рождество.       – Пойдем уже.       Когда Тэхен перестает быть мудаком, дышать становится легче. И все равно, что воздух мерзнет без одеяла. Юнги плевать. Юнги просто хочет быть человеком. На пять минут человеком, которого наконец-то любят.       Если бы он был немного смелее, обязательно отдернул бы руку и сунул в карман. Обязательно укусил бы за палец при виде виски в напольной чашке       \кошки, даже побитые, пьют молоко\       Но Юнги весь неправильный,       и красивый.       Тэхен тоже красивый, и внутри, и снаружи, но привык делать вид, что придурок – с таких обычно предпочитают не спрашивать.       Единственный, кто мог бы, даже по праву, идет рядом и глотает слова.              – Идиоты, – заключает серьезно Мон и наполняет легкие дымом. Серьезно смотрит на Сокджина, – поцелуй его еще раз, что ли.       – Лучше Хоуп, – лениво отвечает тот и сжимает бедра Намджуна до белёсых пятен.              Хосок звонит Юнги в январе. Говорит, что опять горят сроки, и ему срочно нужна модель. Что нужно будет делать и на какой край света тащится среди зимы – Юнги все равно. Где бы он ни был, как бы далеко ни бежал, пока Тэхен застрял в его голове, любой план будет провальным.              – Может, тебе помочь? – спрашивает Хосок после трехчасовых съёмок и убирает фотокамеру в сумку.       – Я сам справлюсь, – равнодушно отзывается Юнги, запихивая вещи в полупустой рюкзак.       Но Хоуп его не слушает. Сокращает расстояние тремя секундами и настойчиво толкается языком в маленький рот. У Юнги длинные ровные пальцы, но силы в них – ноль. Стена за спиной обжигает холодом. Хосок слишком настойчив.              Фотоснимки выходят под первое февраля. Какой-то парень в вагоне метро залипает на экран смартфона и даже не пытается скрыть возбуждение в джинсах. Тэхена едва не выворачивает от увиденного. Ровно до тех пор, пока взгляд невольно не падает на       Мин       Юнги.       Само собой, зацензурено. На десятках кадров ни разу не мелькает его лицо. Но Тэхен слишком хорошо знает каждую впадинку и изгиб на фарфоровой коже.              – Во сколько ты прилетаешь?       – Чего? – непонимающе тормозит Юнги, усталость едва не валит его с ног: рейс снова задерживают.       – Во сколько ты прилетаешь? – с нажимом повторяет Тэхен в телефонную трубку.       – Я не приеду домой.       – Ты че, блять, прикалываешься?       Вдох-выдох.       – Знаешь, тебе лучше пойти проспаться.       Но Ким Тэхен. Сегодня. Совершенно. Не. Пьян.       Ким Тэхен как придурок, как самый настоящий придурок сидит больше шести часов в аэропорту и не сводит глаз с неба. Щеки щиплет от слез, Тэхен трет их рукавом куртки, а они все льются и льются, градом. Кто же знал, что будет так больно, что резать внезапно начнут наживую и что котят на самом деле нельзя лупить тапками.              Самолет садится на землю в 8:15 утра и устало выпроваживает людей. Юнги мутит от кофе, но спать хочется намного сильнее. Небо серое-серое.       Тэхен никак не может найти себе места. Железная птица приземлилась прямо поверх грудной клетки, и теперь по-настоящему стало страшно. Пассажиры безликой массой плывут в разные стороны, поглощая собой одно-единственное, нужное, родное лицо.       Нет       Пожалуйста       Тэхен кусает пальцы и тихо, раненно воет       Ну же...              – Просто скажи это, – Юнги выставляет вперед чемодан и не дает Тэхену подойти к себе ближе. Нашел, нашел все-таки! И внутренний радостный крик вот-вот подберется к горлу,       но       – Знаешь, я... – страшно. Страшно до дрожи в руках, потому что еще секунда и запасной выход будет закрыт. Один шаг и сразу пойдешь ко дну.       – Понятно, – холодным выстрелом в воздух выдыхает Юнги, с силой сжимает ручку от чемодана и поворачивает к параллельному выходу.       Для Тэхена метр бетонного одеяла выходит в три ровных шага. Руки как-будто впервые обнимают худое тело. А оно бьется. Маленькое сердце снова бьется!       У Тэхена объятия неуверенные и осторожные. У Юнги пальцы сами невольно цепляются в край его куртки.       Весна через месяц. Но кто же знал, что и в феврале бывает так же тепло, как и в мае.              – А это было круто, – говорит Намджун и кидает попкоринку в рот.       – Ну, не все же время Сокджину за всех отдуваться, – Хосок улыбается пикселями в видеовызове.       – Может, ты и Чимином займешься? – у Джина маленькие чертята блестят в глазах.       – Эти как-нибудь сами, – ухмыляется Хосок и трет след от чужого кулака в уголке собственных губ. Сокджин сбрасывает звонок.              – Скажи еще раз, – просит Юнги и поднимает к Тэхену лицо.       – Ты че, издеваешься надо мной?       – Тэхен-а...       – Да черт... – Вдох-выдох. – Я... Я люблю тебя, – тихо-тихо так, в мягкие теплые губы. Руками по контуру тела с самой настоящей щемящей искренностью – и без тени сомнения к себе под одеяло, согреть и спрятать от посторонних глаз.              И все-таки вышло долго и счастливо.