май. my

      

リターンで*

      Небо меняет облака. Огромная куча накинутых друг на друга мягких одеял, и никаких призрачных динозавров. Чимин смотрит на них вот уже двадцать минут, но не видит. Ничего совершенно не видит.       Маленькое теплое солнце осталось в руках Чонгука, там, на земле. И что теперь делать без него самому в небе, Чимин не знает. Он даже плохо отдает себе отчет в том, зачем он вообще это сделал, зачем сорвался в последний момент       просто вспыхнуло спичкой и моментально погасло.       Очень опрометчиво и глупо. Ведь не дурак же, в конце концов, ведь знает же, что тысячи километров. Разные страны. Снег на Рождество и теплый шарф против холодного мороженного и пальм.       – Ты какой кофе любишь?       – Айс латте.       – А я американо, нам не по пути.       А еще далеко очень. А солнце – оно же крошечное, его же оберегать надо, заботиться.       – Не-а, не выживет, никаких шансов, – заключает Чимин мысленно и слишком тяжело вздыхает. Самолет режет облака без всякой анестезии. Утро вот-вот проснется.       Февраль пришел слишком быстро.       – Чонгук-и, – тычет пальцем Сокджин мелкому по плечу, – ну же, Чонгук-и, ты с нами торт есть будешь?       Чонгук сидит на диване и пустым взглядом буравит полупустой стакан. У Чонгука скорлупа доисторический версии, и никакой торт здесь не поможет. Даже в честь дня рождения Хоупа. Даже если торт готовил Сокджин. Стучи-не стучи, а в доме погашен свет.       – Да ладно, отстань от него, лучше иди помоги Тэхену, – говорит Намджун и ловко выпроваживает Джина на кухню.       Юнги с шумом выдыхает из легких серо-сизый дым и уже тянется к новой сигарете, как чья-то рука несильно сжимает его пальцы.       – Ты хочешь, чтобы я наказал тебя?       Ким       Тэхен       прекрати       так       себя       вести       постоянно повторяет Тэхен самому себе, но остановится никогда не может. Юнги слишком мило выглядит с этим своим растерянным выражением лица, словно действительно не догоняет, в чем накосячил.       Февраль пьет вторую огромную кружку и по-хозяйски закидывает ноги на стол. Небо меняет облака. Огромная куча накинутых друг на друга серых одеял и никаких тебе призрачных динозавров.       – Слушай, может, свалишь уже? – просит Чонгук. Бесится и кусает пальцы. Но достается как обычно Юнги – мелкими синяками с досады по ребрам рук и холодным взглядом Тэхена в дверном проеме.       – Дай пройти, я устал, – раздраженно и колко, и совершенно несправедливо.       Но это Тэхен чертовски устал. От вечных побегов Юнги к Чонгуку, у которого скорлупа доисторической версии и гаснущее солнце. Чонгук накрывает звезду колпаком, что-то лепечет ей, воображая себя Гарри Поттером. А потом       тыыы-дыщ       огромный, размером с комету взрыв на пол комнаты.       Просто Намджун по ошибке кидает фотку Чимина с каким-то парнем в конфу с Чонгуком.       – Ты дурак, что ли? – Сокджин всегда бьет больно, почти под дых, но синяки на Джуне никогда не видно.       Февраль ржет во весь голос и выпускает в спертый комнатный воздух сизый дым.       – Просто заткнись уже и дай мне тоже.       Солнце совсем стало крохотным. Бледно-желтым, маленьким и почти не дышащим. В сентябре приятной болью жгло руки, и Чонгук как придурок лыбился во все тридцать два.       Какого черта с ним стало, никто не знает. Догадываются, строят теории, но по-настоящему не знают       что смотреть надо       на самое       дно.       А там холодно и страшно. Рыбы бьют плавниками по коже и безумно хочется закричать       безумно хочется просто сдаться       в самом конце февраля.       Март приходит уныло и серо. Тащит с собой подарки. Обкусанные руки, трещины на губах похуже асфальтовых, летних, разбитых ярким солнцем. Блять, опять это солнце. И свитер еще, бледный, грязный и жутко растянутый, поверх тощих ребер. Март мастерски учит Чонгука красиво зажимать сигареты меж пальцев.       – Начни уже есть и ходи на пары.       – Тебе-то какое дело?       – Юнги достал.       А Чонгука достал Тэхен, взявший привычку заваливаться к нему на каждый второй и пятый день.       Чонгук бесится, но из-за хена терпит. Прячет сигареты по дырявым карманам, шипит и кусается, плюется зло, но давится вторым куском пиццы.       – Вали уже домой, я в норме, видишь?       – Да уж, нормальнее некуда.       Он может и стал бы нормальным. Когда-нибудь. В июле. В январе. Каким-нибудь ноябрем. Красным по текучему, слепящему золоту.       Он бы в конечном итоге умер, надрывно, громко, словно в самый последний раз, и все, хватит, надоело, дайте мне уже отдохнуть. Умер и превратился бы в еще одного человека, пережившего потерю чувствительности. Уже тихо, без криков. Таков был план.       Но без криков не вышло.

      [Чимин приехал]

      Юнги ломится в какао. Но Чонгук с силой зажимает обеими руками уши.

      [Чимин НЕ приехал. Первое апреля за красным крестом. Календарь на стене. Хен, ты слепой, что ли?]

      Чонгук воет. Кидает телефон на пол. Не успевает отправить сообщение. И ломается. Крошится. Терзает кожу на пальцах. Жмется к холодному стеклу. Царапает вены. Пиздец какой-то.       Апрель ржет, но уже не курит.       – Так ты придешь? – Юнги не унимается и уже долбится в дверь. – Да блять, ты там живой хоть?       Но Чонгук умер. Теперь всерьез. Скорлупа треснула и вместо дракона, жесткого панциря и всемирного бэд бойского пафоса выползла пустота. Сизым дымом. Нервной дрожью по краю стола и сухими слезами под ворохом одеял.       – Что-то я не понял. Разве он не должен быть рад? – Хосок явно не догонял.       – Прости, – говорит Юнги, и ему действительно жаль.       – Да ладно, нормально, – Чимин улыбается. Улыбается им всем. Но у самого Помпеи внутри догорают последним днем.       Пиздец какой-то.       Если это не дно, то нога вот-вот соскользнет в Марианскую впадину.       – Ты что, всерьез его взял и выкинул? – Чимин смотрит чуждо. Холодно. Пусто.       Чонгук просыпается в липком поту и по привычке тянется к пачке на краю стола. Полупустой, смятой пачке, которой нет.       – Какого хуя?       – И тебе доброе утро.       Сокджин пьет горький кофе на кухне и смотрит на него в упор. За окном льет, дышит туманом в косые щели, мерзло кроет оголенные углы ключиц.       – Какого хуя, хен?       – Ты что, всерьез думал, что я не знаю код от входной двери?       Чонгук не думал. Последние две недели точно. И еще потом три подряд. Когда Джин не выдержал и взял моду играть в очухавшегося отца.

      [Мелкий, я до сих пор не понял, где мое фото?]

      Дверь в какао скоро треснет и пойдет по швам.

      [Да ел я, угомонись.]

      А сам давно уже путается в видах рамена. Черт теперь его знает, какой раньше был любимым.       Чонгуку паршиво. Так паршиво, что почти хорошо. Не первый же он, в самом деле, и не последний. Так что все нормально. Жить можно. Наверное, как-нибудь жить все-таки можно. Курить и жить. И иногда отвечать на звонки Юнги, у которого еще чуть-чуть и сдадут нервы.       Юнги не при чем. И его жалко. Юнги не виноват, что к нему каждый вечер Тэхен заваливается в постель и устало жмется к боку. Тэхен, который целует смазанно и мягко. Заваривает цветочный чай и крепко держит на улице за руку. Юнги не виноват, что Чонгуку все еще хуево, и он один.       И Чонгук не имеет право злится. Но выходит криво и кособоко. Злость горит синим. Холодом. Покрасневшими костяшками на пальцах. Капюшоном поверх головы. И круглосуточным через три остановки.       Злость горит в сизом дыме, выпущенном из легких в рандомной последовательности, пока мозг еще не понял, не осознал, пока еще можно развернуться назад и сделать вид, что не заметил.       Чимин сидит на пустой остановке и как-то неуверенно машет ему рукой.       Если это пропущенная первоапрельская шутка, то...       – Ты что, серьезно? Чонгук, блин!       Но Чонгук несется по улице. Ретируется изо всех, остаточных сил. Срывает дыхание. Переламывает хребет. И через два квартала окончательно теряет свою гравитацию.       – Да подожди ты!       Чимин упирается руками в колени, дышит рвано, заломанно. Но потом все равно тянется и достается пальцами до рукава чужой толстовки.       – Капец ты быстрый, – выдох, – ладно, пойдем, нам надо поговорить.       И Чонгук идет. Ведомо. Слепо. Наивно. На ощупь и чуть-чуть по памяти. И эта память больно отдает за ребрами, когда до мозга все-таки доходит. Что в этот раз не сон и не галлюцинация от недосыпа.       У Чимина красный рюкзак и непривычно теплые пальцы. И сам он непривычно чужой и родной одновременно. Молчит всю дорогу, идет впереди, но за руку держит крепко, старательно пряча собственную нервозность.       Чимину смешно и тоже больно. Окинава теплая и приветливая, а в Сеуле Чонгук, у которого глаза красные и голос горький. Чимин вроде как понимает, он же не глупый. И Юнги ему хорошенько промыл мозги. Может, друг из него и хуевый, но брат вышел толковым.       Чимин вроде как понимает, но все равно пытается найти солнце, закрыв глаза. У Чонгука пальцы холодные, почти остывшие. Но так ведь не бывает, правда? Где-то же оно должно быть, хоть маленькое, хоть бледно-желтое, где-то же...       – Слушай… Ты что, правда взял его и выкинул?       Голос у Чимина хриплый. Губы закусанные. Прядка опять сбилась. И смотрит он прямо, искренне, умоляя, чтобы Чонгук услышал его и понял.       А Чонгука ломает. Ломает по каждой косточке, крошит в мелкую пыль. Он снова немного гаснет, немного сжимается, как солнце, готовое ко взрыву.       – Не надо так, хен…       – Прости, – Чимин шепчет в край капюшона и держит тепло, бережно, успокаивающе гладит спину, – забудь про него, ладно? Просто выкинь из головы.       Но в голове гудит еще сильнее. В голове не сходится рельсы со шпалами, а пассажирский поезд несется на полной скорости.       – Нет, нет, нет!       Чонгуку еще сильнее хочется выть. Он же не может... Он же так берег, столько месяцев пытался спасти, не сломать, согреть-согреть-согреть. Хоть немного.       – Да я не в том смысле, боже, – Чимин жмется сильнее, обнимает крепче, целует в лоб, – я тебе новое подарю, еще больше. Не плачь, пожалуйста.       – Не уезжай больше, не уезжай, я не выдержу этого снова... – Чонгук почти готов, рвется по швам, но слова комом застревают в горле. Ему так хорошо. Так плохо. И мертво немного.       Июль пахнет мокрой травой и морем. Море мажет голубым по горизонту, треплет солеными брызгами по волосам.       Чонгук улыбается счастливо и глупо, Чимин смеется по-доброму в телефонную трубку.       – Окинава классная, тебе бы понравилась.       И молчит с пол минуты.       – Но ты лучше. И, знаешь... 私はひどくあなたがいなくて寂しいです**       – Знаю, я тоже, хен. Возвращайся скорее.