Почти живая

Эстер смахнула слёзы, взлохматила волосы и рассмеялась так громко и так заливисто (Хёнджин мог поклясться, что это самый прекрасный звук на свете), что от прошедшей маленькой истерики не осталось и следа.  — Наверное, это от нервов, — пояснила она, — вообще-то я с ангелом договорилась, что буду всё помнить, так мне легче будет стать проводником, но знаешь ведь, всё равно страшно и это проклятое «а вдруг» никак не хочет выходить из головы. Ким подошла к Хёнджину, показательно вдохнула и шумно выдохнула, сжала кулачки и насквозь прошла мужское тело. Хвана в ту же секунду сковал дикий острый и зябкий холод, проникающий иглами под кожу в самые чувствительные нервы.  — Прости, — донёсся тихий шёпот призрака, полный искреннего сожаления, а также бессилия. В обморок брюнет не упал только лишь из-за тяжёлой работы следователя, благодаря которой закалился не только его характер, но и организм. Он смог наблюдать поистине ужасный в своей прекрасности момент — момент воссоединения эфемерной души и телесной оболочки, сосуда. Тишина сорвалась громким звоном шалящих приборов, кричащих об изменении состояния пациента. На шум тут же прибежали медсёстры, а также главврач; детектив оказался за закрытой дверью. Решив, что нет смысла сидеть подобно псине, сторожа вход в палату, Хёнджин отправился домой, попутно отправляя смс-ку абоненту, записанному не иначе, как «пиздец, а не покой». В это время, когда надвигающийся вечер только-только подавал слабые намёки, Хвану впервые за пятнадцать лет захотелось купить банку пива, а лучше соджу, а лучше — русской водки, чтобы залпом, и в хлам за секунду. Но себя мужчина любил больше всего на свете, и не позволит какой-то эмоциональной вспышке испортить то, над чем работал долгими годами, поэтому в продуктовом магазине он покупает воду, а через тридцать минут совершенно неосознанно стоит в одном из торговых центров, подбирая на глаз одежду, которой Эстер могла бы заменить больничную ночнушку. Вместо одного лёгкого комбинезона в пакете оказались ещё и пара обуви, зубная щётка, майка и трусы, расчёска и даже чёрные резинки для волос, но если этот набор ещё можно как-то объяснить, то маска для лица и модная двойная помада не поддавались ни одному вразумительному аргументу. Ночью Морфей так и не смог унести Хёнджина в своё царство, поэтому оставил эти жалкие попытки ближе к трём часам ночи (или уже почти утра), а сам Хван сел за ноутбук — печатать отчёт о расследовании. Ким очнулась глубокой ночью без резких изменений работы организма, это выглядело так, будто она просто проснулась, как любой человек просыпается каждое утро. Тело, уже успевшее стать чужим, несмотря на внешние сходства с эфемерной душой, плохо поддавалась дрессировке — вот уже битые три часа Эстер пытается освоить его, и выходит весьма скверно: все её успехи заключаются лишь в том, что она заново научилась сгибать руки в локтях, поднимать по очереди ноги, сгибать колени, ну и головой вертеть… более сложные действа не выходили никак. Девушка пыталась не думать об одном нюансе, но это оказалось крайне сложно. Когда она подписывала договор с ангелом, то помимо становления проводником душ было ещё одно условие, невыполнение которого грозило смертью, той самой, которая действительно конец, без права на перерождение. Именно из-за этого пункта она откладывала возвращение в телесный сосуд, но тут появился Хван Хёнджин, и у Эстер загорелся слабый огонёк надежды… Вдруг это тот самый, который избавит её от страха? Ким метила его, как могла, сначала — поцелуи в щёки, потом — в губы, а затем и вовсе прошла его насквозь, что противоречит законам мира на грани, но ей всё равно — цель оправдывает средства. Тактика была абсолютно не сложной, а принцип действия до смеха простой: если вкладывать в соприкосновение души и живого тела частичку внутренней потенциальной энергии, то оно сопровождается холодным зудом, о котором нельзя перестать думать, следовательно, Хван будет постоянно думать об Эстер, а снимутся эти неприятные ощущения только при помощи людей, имеющих связь с потусторонним миром, и, казалось бы, всё идеально, только вот Хёнджин и сам относился к этой группе людей, а потому девушка не могла быть уверена в задуманном эффекте. С каждым последующим часом приближения времени сначала к утру, а позже и к обеду мысли в голове крутились всё сильнее и сильнее, от чего с непривычки начала болеть голова. Хван Хёнджин так и не навестил пациентку, вместо него пришли другие детективы с целью допроса. Эстер старалась не подавать виду о волнении, но на ладони всё отчётливее стали проявлять синяки и кровавые отметины от ногтей. С каждым мгновением мысли о том, что Хёнджин больше не придёт, становились всё более отчётливыми и весомыми, и даже понимание, что теперь у неё не осталось никого из родных, ни капли не страшило. Хван вернулся на манер классической мелодрамы, в самый последний момент, когда Ким уже планировала побег через окно, ибо врачи задрали тупыми вопросами, ведь для них её сознание осталось в шестнадцатилетнем возрасте. — И только не говори, что решила покончить с собой, только вернувшись к жизни, — усмехнулся Хёнджин, кидая на пустую кровать пакеты, — я смотрю, ты уже и ходить можешь? — Могу, но не очень хорошо, — честно призналась Эстер, вставая с подоконника, — что принёс? — улыбчиво спросила она, забыв обо всех прошлых терзаниях — Хван здесь, он пришёл, и это главное. — Я рад, что память с тобой, — честно ответил мужчина, доставая одежду, — я подумал, что тебе легче будет восстанавливаться дома, так что мне пришлось изрядно потрудиться и потратиться, чтобы вытащить тебя отсюда. — Спасибо, — на радостях запрыгала Эстер и, не рассчитав собственные силы, упала прямиком в объятия Хвана, — поставь меня на ноги ровно и отвернись, мне примерить надо. Ким любовно расправляла чёрные пайетки на комбинезоне.  — А ты не промах, — похвалила она, — село просто идеально, да и обувь пришлась впору… Ты что, маньяк-извращенец, изучавший меня? — Конечно он, а если серьёзно, то вопрос крайне глупый, учитывая мою профессию и сверхчеловеческую способность подмечать детали. — Ага, сам себя не похвалишь — не похвалит никто, ладно, молодец. — Эстер шутливо похлопала Хёнджина по плечу, минутой позже восхитилась невероятным оттенком губной помады, так выгодно подчёркивающим ещё не прошедшую болезненную бледность. — Жаль что мозгов до туши и кушона, на крайняк пудры, не хватило, но да ладно, и так красотка, каких поискать надо. — Она послала воздушный поцелуй зеркалу и, поправив заплетённую косичку, встала напротив выхода из палаты. — Ну что? На выход? — Больно ты резвая для той, что ещё вчера была призраком, — подметил Хван, подставляя свой локоть как опору. — У меня просто за девять лет слишком много энергии скопилось, так что вот, трачу и делюсь. Почему-то ни у Хёнджина, ни у Эстер не возникло мысли о том, что имеется в виду под словом «дом», но они оба шли в одном направлении, а точнее, в квартиру Хвана. И даже добрались без приключений, не считая периодично заплетающиеся ноги девушки. — Душу продала бы за банан в шоколаде, — простонала Ким, наблюдая за влюблённой парой, поедающей мороженое. — Я б на твоём месте так не разбрасывался словами, — тихо сказал брюнет, всё же заходя в магазин и покупая связку бананов с двумя плитками тёмного шоколада. Хёнджин вообще вёл себя странно: и помог Эстер улечься в его (!!!) кровать, и шоколад растопил для бананов, и даже орехов порубил для посыпки, и ужин приготовил на несколько этапов сложнее рамёна, что сравнимо только с тринадцатым подвигом Геракла, и футболку одолжил, и кричать не стал, когда шоколад оказался на белоснежной простыне, только молча перенёс Ким на диван в гостиной и стал менять постельное бельё, и, чёрт его побрал, делал всё это с неизвестным внутренним рвением, ловя каждую тень улыбки на лице девушки. — Спокойной ночи, — пожелал Хван, выключая свет, но был схвачен в оковы рук Ким Эстер, что опрокинула его рядышком, используя в преимущество эффект неожиданности. — Куда собрался, ложись со мной, кровать у тебя огромная, поместимся. — Я, к слову, порядочный мужчина и не сплю с незнакомками, — важно отчеканил Хёнджин, стараясь не засмеяться от своей же формулировки, тихонечко радуясь, что придётся провести ночь не в гостиной, а в родной спаленьке с серо-голубыми шторами. — Замолкни, — вместо «сладких снов», и через пару минут двое уже сопят в унисон. Где-то на уровне подсознания оба знали, что всё произошедшее далеко не случайность, что не мог Хван изменить многим своим принципам только из-за неординарности ситуации, что не могла Эстер поступить иначе, присвоив мужчине клеймо спасителя, только вслух она этого не скажет, чтобы эго брюнета не затмило его самого. За месяц, что Эстер и Хёнджин провели под одной крышей, каждый из них прятался от этой мысли, но не мог не признать, что привязанность растёт в геометрической прогрессии. Теперь утро Хвана не могло начинаться иначе, чем со сладкого запаха завтрака и тихого звяканья посуды. Теперь Эстер не могла спокойно гулять подобно свободолюбивой кошке, потому что точно знала, что Хёнджин старается возвращаться домой не позже восьми вечера, и к этому времени весь дом должны заполнять благовония ужина, да так, чтобы завидовали все соседи. Теперь никто не мог представить субботу по-другому, ведь в этот день они обязательно бегают утром, как и в понедельник, среду, пятницу, потом гуляют в парке, готовят совместный обед, а вечер проводят за просмотром фильма. В воскресенье дел святого ничегонеделания, а потому в день просматривается около двадцати серий американского сериала, а также ведётся генеральная уборка. Эстер с понедельника по пятницу возится с нерадивыми призраками, умершими только что и совершенно потерянными. Работа крайне трудная, тут и бегать надо, и эмоционально страдать, да ещё и успокаивать публику, ставшую невольным зрителем странного театра одного актёра, зато денежки зарабатываются — немалые деньги просто приходят на карточку каждую неделю, вероятно, от специальной ангельской службы. Ага, и такое бывает. И всё было бы сказочно-прекрасно, с розовыми бабочками и фиолетовыми искрами, только Хёнджин не проявлял никаких действий, выходящих за определённые рамки, установленные им же в собственной голове. А часики тикали и забирали время, данное на выполнение договора. Что только Ким не предпринимала: и голой из душа выходила, якобы забыв полотенце, и тесно прижималась субботними вечерами, и каждое утро целовала Хёнджина в щёку, и каждую ночь обнимала спортивное тело брюнета, и, стыдно признать, даже подкладки для груди носила… И всё бессмысленно, девушка и сама понимала, что действует глупо, что такими дешёвыми трюками не взять сердце Хвана, но она в полном отчаянии, а ненавистное время капало и вытачивало в голове огромную дыру. У Эстер оставались жалкие пять дней, и она полностью опустошена, она готова принять поражение с надвигающимся концом. — Ты чего такая грустная? — спросил Хван, наблюдая за тем, как вилка Эстер мелодично стучит по пустой тарелке. Вообще-то Хёнджин понимал пошлые намёки Ким и порою даже вёлся на них, но тут сыграла неутраченная мальчишеская упрямость, мол, тяни-толкай, кто первым прогнётся — тот и проиграл. Естественно, ответом на вопрос послужила слабая улыбка и ставшее привычным за последние пять дней «ничего». В эти дни у Хёнджина на работе случался редкостный завал, это как раз тот случай, когда детективов «по особо тяжким» гоняют по мелким кражам и расследованиям чуть ли не пропащих собак. Приходит, значит, Хван домой, еле волоча ноги, уставший бегать по районам в поисках нужной камеры наблюдения, а на кухне его мать встречает, раскинув руки в объятия, а за ней ещё сильнее лыбится Эстер. Хуже одной бестии может быть только две. Мужчина, уже предчувствуя надвигающийся армагеддон, прокручивает в голове любые возможные способы побега, но нет, он уже схвачен госпожой Хван и утащен внутрь квартиры. И вот всё шло подозрительно гладко, и мама мозги не промывает и даже насчёт присутствия девушки вопросов не задаёт, да и Ким скромно улыбается, строя из себя аристократку голубых кровей. — Ну-с, свадьба когда? У меня давно уже платье потрясное висит, только до него надо парочку кэ-гэ скинуть, — будничным голосом спросила женщина, будто о погоде говорит. Хёнджин подавился собственной слюной, а Эстер, деланно удивившись, возмущённо схватилась за грудь в области сердца, к слову, актриса из неё, может, и хорошая, но только для сатиры. — Мам! Мы просто… — А что дальше-то сказать? Мам, она просто бывший призрак, которого я поселил у себя, потому что в хозяйстве полезна? Чёт не катит. — Ой, ну что вы, госпожа Хван, — хихикала Ким, — мы немного не в тех отношениях, ну, знаете, что-то вроде без обязательств, — а взгляд такой печальный, ещё секунда, и второй всемирный потоп, — а сердце-то девичье не железное, думаю, прекращать всё это надо, вы простите меня, неприкаянную, за неудобства… — Ну что ты, деточка, скоро мы тебя замуж выдадим за этого имбецила, ты только духом не падай! А то, что этот самый «имбецил» рядышком сидит, никого не волнует. Долго этот цирк Хёнджин терпеть не стал и выставил со всем уважением маму за дверь, так что принимать злостные порывы осталась Эстер. — Отношения без обязательств? — нервным шёпотом закричал Хван. — Ну да, у нас же нет друг перед другом обязательств… — Вот же ж чёрт, Эстер. — А ругательств подходящих мужчина найти не мог, только злость, гнев… и понимание того, что проиграл, ещё с первой встречи, в день, когда бестелесная душа ввалилась за порог его дома. Хван медленными шагами настигал Эстер, но та, точно предчувствуя последующее действие, не пятилась назад, а наоборот, шла навстречу, изгибая губы в дьявольской усмешке, такой победной и такой отчаянной одновременно. В момент соприкосновения губ, ещё не поцелуя, а трепетного начала, тела обоих прожгло электрическим ознобом. — Что это? — спросил Хёнджин. — Во-первых, это твои чувства ко мне, — брюнетка чуть ли не плача уткнулась в плечо Хвану, — а во-вторых, это выполнение второго пункта моего контракта об оживлении. — И что именно там значилось? — Что живой человек должен полюбить душу, вернувшуюся назад, не просто полюбить, а прочувствовать. А ты ж, дурак, упёртый, как баран, всё об ответственности твердил, а за ней ничего не видел. Я уже думала, что не видать мне счастливой смерти, а только чёрный конец. — И это значит, что ты сейчас живой человек? — И до самого конца, — с широкой улыбкой, присущей исключительно Эстер, девушка заплакала, топя слезами белую футболку Хёнджина, всхлипы не прекращались ещё долго, до тех пор, пока Хван не взял её лицо в свои руки. На этот раз поцелуй стал долгим, хрупким, полным надежды, любви, преданности, с солёным привкусом слёз и с энергетикой безграничного счастья. Такого счастья, которое окрыляет и открывает второе дыхание. Такой любви, которая толкает на подвиги. Такой преданности, с которой продрогший зимою щенок смотрит на хозяина, давшего тепло и ласку. Поцелуй был необычайно долгий, до темноты в глазах и до нехватки воздуха, этих секунд не хватало, чтобы передать весь ураган эмоций, штурмующих сердце и разум, но хватило для того, чтобы понять, что с этой секунды жизнь обоих свернула в общее русло. — Ну что, когда маму свадьбой обрадуем? — спросил Хёнджин, жмурясь, как кот. — Да хоть сейчас, звони ей, пусть приезжает обратно.