хвойное суфле

он никогда не читал лёжа. М всегда представлялся окружающим слишком правильным для человеческого существа, с излишней дотошностью относился к своему и к чужому здоровью, следил за порядком дома и держал всё под тотальным контролем. это было страшно. поначалу казалось глупым и отчего-то отдавало грустью. после смерти N всё, что он делал и говорил, отдавало грустью. - ксанти, подай мне гербарий, пожалуйста. - ксанти, осторожно, это яд. - ксанти, уже поздно. иди спать. - ксанти, ты без шапки в лес собралась? оденься. он говорил, что это вредно для глаз, а глаза надо беречь. М берег всех, до кого мог дотянуться своими когтистыми собачьими лапами и защищал их так, как лес защищал его самого. и всё-таки одного спасти не смог. это его сломало. но даже будучи в не самом лучшем расположении духа он понимал, что слезами разбитую чашку не починишь, а печаль будет длиться вечно, если ничего с ней не делать. поэтому он оставил её там, где ей самое место - в закрытой спальне брата. М сам смог добраться до старого швейного набора и ржавой иглой залатал своё кровоточащее сердце. так за 4 бесконечно длинных года его скорбь превратилась в ярость. - из-за тебя это произошло! это всё ты и твоя чертова магия! - мортимер, я прошу тебя... - что? что ты просишь? не разговаривать с тобой в таком тоне? я должен бегать вокруг тебя, как собака и восхвалять тебя за чудо, которого ты не совершал? ты убил моего брата. ты убил своего сына. да как смеешь ты просить меня о чем-то после этого. он никогда не разбрасывал свои вещи по комнате. когда его брат умер, ему было 16. создалось ощущение, что М умер вместе с ним - некогда весёлый, похожий по послевкусию на кусок ирискового пирога с клубникой, он высох, отощал, пропах горьким кофе и пылью. он почти не разговаривал, а когда это случалось, то всегда заканчивалось разбитой мебелью или сломанными протезами Т. он хотел, чтобы его боялись. Т бояться не умел, а К слишком любила его, чтобы бояться. смерть не сблизила их, как это обычно бывает в подобных случаях. он не хотел сближаться. возможно, он хотел отомстить, но не знал, как и кому. он никогда не вырывал страницы из книг. К нашла его на диване нижней гостиной, и это было неожиданно. М не любил покидать пределы своего разгромленного гнезда почти так же сильно, как не любил слоняться без дела, поэтому она не на шутку встревожилась. с замершим сердцем она бесшумно подошла к нему и опустилась на колени перед его лицом, спрятанным за огромным черным пауком на обложке какого-то научного журнала. за окном рыдала зима, сквозняком заползая в дверные щели. хорошо, что М зажёг огонь, здесь было намного теплее, чем в других комнатах. в камине медленно умирал, тлея, один из его ежедневников. тик. так. всё застыло. - почему ты их сжигаешь, мо? - потому что это мусор. - но ты так долго работал над этим... - это мусор, ксанти. мусор сжигают. он терпеть не мог пауков, кофе, лекарства и шерстяные носки. заметив в полурасслабленных пальцах пластинку с таблетками болотно-зеленого цвета, К поёжилась и подумала о том, что нужно позвать Т, но вовремя взяла себя в руки и осторожно приподняла журнал, открывая его уставшее лицо. она молилась о том, чтобы просто почувствовать теплое дыхание брата на своих пальцах, и её мольбы были услышаны. она даже не успела толком рассмотреть его - словно почувствовав свободу, М сквозь сон недовольно нахмурил брови и отвернулся, пряча замёрзшие руки под щекой. нет, конечно, он бы не пошел на самоубийство. К уже успела отругать себя за эту мысль. из них троих М был самым сильным, и N, в отличие от неё, знал это с самого начала. поэтому предсмертная записка оказалась именно под его дверью. М никогда не рассказывал, что в ней было. он сжёг её сразу же после прочтения. на похоронах он был белее мела и около месяца ни с кем не разговаривал, притворяясь тенью. - он мне снился... говорил, что ты не должен себя винить. - ... - я заварю чай. будешь? - ... он никогда не носил одну и ту же одежду дольше двух дней. жизнь сама собой разделилась на "до" и "после", и К не оставалось ничего, кроме как принять это. она не стала его будить. знала, что ему снится и почему это так важно для него. каждая игра в догонялки с уставшим солнцем в награду за победу приносила сны о том, как было "до". в них никогда не было ледяного "после", где вечная зима, где идиотская кукла без чувств служит заменой, нет, жалкой пародией на его драгоценного N. где долги за свет, холодный чайник, одиночество и пустой чердак; где при живом отце приходится выживать и лечить чужих детей за весьма скромную плату, потому что чаще болеют бедные, чем богатые. зато был N, были чердачные, мальки в банках, драки подушками, одна кровать на троих, рисунки на стенах, прятки в лесу, вишнёвые леденцы. и никаких призраков, кроме домашних, прирученных. если К было приятно вспоминать о "до", то для М это было невыносимо больно. из-за этого он практически перестал спать. - это вредно. - это необходимо. - ты себя убьёшь. - если бы я хотел, я бы давно это сделал. затаив дыхание, К аккуратно отложила журнал на кофейный столик у окна, задернула шторы и укрыла его острые плечи своей шалью. она знала, что он будет злиться. М всегда злился, если она трогала его вещи, пусть даже и случайно. а ещё она знала, что он считал её своим ангелом, но никогда не говорил ей об этом. он знал, что она знает. тик. так. всё застыло.