My destiny

      — Утро начинается невероятно. Просто невероятно. Долбанный выпускной. — тихо матерится парень с малиновыми волосами, прыгая на одной ноге пытаясь надеть узкие джинсы. — блять! — вырывается из его рта, когда он в конце-концов заваливается на бок. Быстро вскочив, и все-таки натянув штаны, набрасывает белую рубашку, по пути на первый этаж застегивая ее. — Гукки, быстрее! Не хватало опоздать на собственный выпускной! — кричит ему мама, уже находящаяся на улице.       Этого парня зовут Чон Чонгук. Как уже говорилось, у него малинового цвета волосы и большой, открытый лоб, не характерные для корейца, большие глаза, немного подведенные черным карандашом, аккуратный нос, и острые скулы, где находится небольшой свежий шрамик. Сегодня у него выпускной, а дальше исполнение его мечты, которую он приобрел, когда начал заниматься на скалодроме. Еще три года назад он начал ходить в тренировочный зал для набора мышечной массы, и год назад увлекся лазаньем. С того момента, когда ему залегло в душу такого рода занятие, он захотел уехать куда-нибудь, чтобы увидеть каких высот добился в новом увлечении. И просто наконец-таки уехать. Вырваться, так сказать, из-под материнского крыла, и начать свой собственный путь. Он всегда был легок на мыслях, всегда мечтал о лучшем, его редко удавалось увидеть угрюмым, а если и удавалось, то выведя его из себя, перекидывания колкими фразочками переростали в крупные ссоры. Его и вправду было легко вывести из себя…       Вылетев во двор, при этом чуть не задавив собственную собаку, побежал к машине. И уже когда он открывал дверцу, услышал сзади себя протяжное, явно приближающееся: — Чонгу-ук, подожди… — Разодетый Чимин, сосед и по совместительству друг Чона, бежал к нему, — привет. — Привет, садись, подвезем, — садится Чонгук, одновременно говоря Чимину, — мог так не наряжаться, это же мой выпускной, а не твой.       И театрально обидевшись, отвернулся к окну, мол «я белоснежка на этом балле, а ты. сам знаешь кто» — Чимина! какой нарядный, не то что мой Гукки.- весело начинает женщина за рулем, но ее обрывает сын прося не называть его так. Она успешно его игнорирует, и продолжает свою прерванную речь, и заглядывая через зеркало заднего вида удивленно вдыхает, — Ах, ты тоже покрасился? Тебе так идет рыжий!       Чимин смущенно отводит взгляд и открывает рот чтобы ответить, но его опережает Чонгук: — А мне говорила, чтобы я смыл эту дрянь с головы… — и смотрит в окно, наблюдая за изменяющимися пейзажами, которые знакомы до тошноты.       Хочется другого. Хочется свободы. Скоро он уедет, оставит все позади. — Это малиновый, а не почти естественно-рыжий, Чонгук! — женщина начинает раздражаться из-за поведения сына, но все же пытается держать себя в руках. У всех сейчас нервы на пределе: у нее из-за работы, и вечно чем-то недовольного сына, а у него из-за выпускного, недавних экзаменов, из-за которых он добрую половину ночи чаще всего не спал, и не к месту вставленных материных шуток и подколов. — Да мне похер! Нет, чтобы меня поддержать, ты говоришь ободряющие слова моему другу. Я тебе будто и не сын вовсе! — немного помолчав, он попросил остановиться и открыть двери, но был благополучно проигнорирован, — останови эту чертову машину и открой эти чертовы двери! Я не хочу здесь находится, мне противно то, что вам наплевать на меня!       Мозг совершенно не фильтрует речь, поэтому он говорит все, что приходит в голову, явно не задумываясь о последствиях, которые непременно последуют за этими словами. — Ч-что ты сказал? — в женском голосе слышны нотки печали, вперемешку с огорчением, в машине повисает давящее молчание, и только сейчас Чонгук понимает что ляпнул. Раздражение уходит также быстро, как приходит паника. Чимин сидит и смотрит на перепалку двух, и тихо давит в себе шок. Младший никогда, ни-ког-да, так не говорил собственной матери, даже если тема ссоры была намного серьезнее, чем покрашенные волосы. «Дело пахнет жареным…»— звучат в его голове мысли, перед тем, как слышит надломившийся голос Чонгука. — Мам… нет, я не-не это сказать хотел… прости пожалуйста… — Двери открыты. Можешь выходить. Чонгук. — видно, что слова даются трудно, но такие оскорбление со стороны собственного сына, явно задевают. Наверное поэтому по ее лицу сейчас катятся горькие, стеклянные слезинки, задерживаясь в маленьких морщинках, возле глаз, которые похожи на такие же складки вокруг глаз у Чонгука, когда тот смеется. Вот же ирония судьбы, правда? Глаза Чонгука широко раскрываются, и сам еле давит слезы, предательски подступающие все ближе и ближе. Чимину действительно больно за этим следить, но отчасти он считает, что Чонгук получает по заслугам, нежели его мать, которая терпит все его выкидоны. — Мам… — Чонгук, выходи, тут недалеко, ты успеешь, а я уже на работу опаздываю. Чимин, прости, тебе тоже придется дойти пешком.       Чонгук так и сидит шокировано застыв, а Чимин понимающе кивает и вытягивает друга на улице, прощаясь с женщиной. Конечно он знает, то что никуда она не опаздывает, на работу ей только к восьми, но не решается заговорить с ней об этом. Когда она отъезжает, он медленно поворачивает голову к Чонгуку, сжимая руки в кулаки, сдерживаясь чтобы не начистить его рожу прямо на улице. — Это что сейчас было? Ты совсем больной что ли? Зачем ты сказал это собственной матери?! — если сначала он сдерживался чтобы не наорать на младшего, то сейчас он именно это и делает. Не слыша ответа он поворачивает его к себе лицом и дает звонкую пощечину, так же попадая кольцом по щеке Чонгука. Тот отшатывается, сразу же рефлекторно прижимая руку к горящей щеке, — Отвечай, твою мать, когда я спрашиваю! Мы уже завтра уезжаем в Тэгу, а ты до сих пор даже этого ей не сказал! — И не буду… — отвечает он, игнорируя все заданные страшим вопросы.       Лицо Чимина расслабляется, а спустя несколько секунд вытягивается, принимая не до понимающие выражение. — Как это — не будешь? — Вот так. Соберусь сегодня вечером, а завтра потише поставлю будильник, и когда буду уходить оставлю записку. — Ты чего больной? А если она близко к сердцу примет это? — с не до понимающего лица, оно сменяется разочарованным, а голос становится тише, — скажи спасибо, что у меня свои причины поехать в Тэгу, на твою долбаную гору, иначе я бы никогда не поехал с таким эгоистом, как ты. В школе встретимся.       Чимин уходит, а Чонгук так и стоит, посреди улицы с рукой возле щеки. Слова матери, то, с каким тоном она это говорила, слова Чимина, и то, с каким лицом он это говорил, впиваются в сознание словно клещ. Отличный выпускной. Отличный день. Все просто отлично. Чонгук поворачивает в сторону куда ушел Чимин, и все еще видя размытый силуэт друга, через силу начинает идти в школу. Настроение отнюдь не праздничное, хочется напиться до беспамятства, чтобы забыть этот день, который принес много боли двум, но в особенности одному материнскому сердцу, которое не смогло. Не выдержало таких едких слов, перестав биться ровно в 7:37 четырнадцатого февраля. В день, который должен был отпечататься в памяти как самый счастливый, теперь будет выгравирован на гранитной плите, как самый горький.       Чонгук так и не узнает, почему же матери не было ночью дома, ведь его даже самого не было дома, чтобы слышать разрывающийся домашний телефон. Что бы слышать душащую тишину, отдающуюся глухими ударами в ушах. Он так и не узнает о проблемах с сердцем у его матери, иначе бы он точно хотя бы пытался думать, что говорит.       Ночью он смеется. Ночью он отрывается, как в последний раз. Он ничего не подозревает. Чимин больше не дуется, но так же он настоятельно просит поговорить с матерью, извиниться перед ней, так же, ничего не зная, а Чонгук и так собирался это сделать, но вместо того что бы поехать домой и узнать горькую новость, он остается на вечеринке, ни о чем не заботясь.