Одиннадцатый шаг до победы

В ладонях Усока — мерцающий бисер; сквозь стеклярусы солнечный свет пронзает нежную кожу, а заодно что-то за ребрами Сынена, что-то неистово бьющееся и требующее выхода; мороз вышивает узоры на окнах белым и снежным, чистым, но отталкивающим холодом — подобно ему игла Усока и тонкая бесцветная нить ведут за собой жемчужную дорожку в хлопке точно слезу по щеке. Пальцы Сынена извлекают минор от клавиш; пианино грустно стонет и на доли секунд замолкает, когда вновь немеют руки. Растираются до неприятного покраснения и пощипывания содранной кожи. Свитер электризуется и пробивает что-то в броне внешней непоколебимости. Сынен старается быть собранным и серьезным, но в уголках губ все равно: улыбка. Усок к нему спиной — торчат острые лопатки под мятой рубашкой — и не замечает. В его жизни трагедия. Очередная влюбленность из тех, что должны быть до самой старости, ушла, хлопнув дверь, оставив лишь на кончике носа запах сладких весенних духов, игнорируя календарную зиму. Номера добавлены в черные списки, общие фотографии удалены, переписки стерты и вроде как должны быть забыты, а вроде — чей там профиль в социальных сетях ты обновляешь каждые пять минут? Не надейся, это уведомление не от нее. Что было, то прошло. Усок бисером вышивает губы: соблазнительно вишневые и пухлые, чуть искусанные, но притягательные. Он не называет, чьи они, но Сынен сам прекрасно знает. Ему почти не больно, но почти — слишком расплывчатое понятие; под ребрами хрустит корочка льда. Еще одна нота прорезает воздух, Усок в тон ей — высоко и протяжно — вздыхает. — Да не буду я скучать по ней, — кажется, что ни к кому не обращается, просто бормочет под нос, но Сынен помнит недавний разговор: Усок давился слезами по телефону и просил приехать, говорил, что этот разрыв самый тяжелый, самый ранящий, самый невозможный. Что больно, когда «навсегда» оказывается длиной в четыре месяца, а нежные руки обзаводятся острыми когтями. Сынен надел жилетку, в отвратительную клеточку и с торчащими нитками, но так и не понял, над кем посмеяться хотел: Усоком или собой. Даже сейчас, в ней, влажной от его слез, ощущает себя клоуном неправильным и уволенным. Публика исчезла точно туман под жарким солнцем; узел в груди остался. Глаза Усока грустные и опухшие, блестят от слез; так хочется, чтобы он их закрыл — поцеловать бы веки и ладонью провести по иссушенным солью щекам, чтобы действительно успокоить, действительно показать, какого это быть любимым, а не только всего себя отдавать без остатка. Но откуда Сынену-то знать об этом? Остается на месте и даже пальцев с клавиш не убирает, лишь губы дрожат в смешении улыбки с гримасой; Усок не замечает. — А если и будешь, то это пройдет. Любая тоска проходит, даже любовная, маленький, — он пытается говорить мягко и в одном тоне, но спазмами сжимает горло — вот-вот сорвется на писк. Стоило ли выкурить двенадцать сигарет и посадить голос дымом, чтобы сейчас Усока обмануть проще было? В его состоянии любовной лихорадки с неимением лекарства не стоит замечать, что с другом что-то не так; это что-то в чужой квартире сидит накрыв мерзнущие стопы пледом, а колени прижав к груди. Обесцвеченные волосы растрепаны по-домашнему мило и наверное опять пахнут тем медово-коричным шампунем, который они вместе выбрали, на один день выбравшись в Пусан. И тогда зарыться в них рукой или лицом было менее проблематично, чем сейчас, когда близость приравнивается к пытке раскаленным металлом. Бисер блестит-блестит-блестит, а Сынен слепнет. — Вышей мне новые глаза, — задушенно просит, и Усок впервые за день чуть меняется в сторону света, поднимая взгляд от темного угла к окну и перед ним — Сынену. — Думаешь, они нужны тебе? Сынен шутливо ногтями проходит по очкам и замечает — действительно клоун. Он может лишь смешить. — Эти слишком плохо видят. — И что же ты не можешь рассмотреть? «Причины перестать любить тебя» — Причину дружить с тобой, дурачок, — они позволяют себе смешок, разряжая атмосферу и почти не вызывая дождя. Усок потягивается и на пол роняет хлопковый рукав, бисерные наборы; с негромким «тук-тук-тук», инсценируя пульс Сынена, разлетаются бусины по паркету, точно звезды на ночном небосклоне; не будь босыми ноги, стоило оставить все как есть, а сейчас — грозит травмой кожи и дальнейшей жизни. Чужая улыбка, только начавшая распускаться ландышем, тускнеет. — Даже здесь я все порчу. Я все уберу! — и вскакивает так поспешно, что врезается в Сынена, коленом об колено бьется и повисает на руках куклой с обрезанными нитями. Худой и сплошь из изящных мягких линий, Усок кажется невесомым; поддавшись чему-то своему, эфемерному и далекому, прижимается и затихает в полу-обьятьях, лишь немного шипя от боли, когда пяткой натыкается на черный стеклярус. А Сынену себя держать тяжело. Когда склоняется к самому уху Усока (цепляясь отросшими прядками за его длинные серьги) боится, что сбившееся дыхание выдаст его. — Ты ничего не портишь, глупый. Понимаешь, люди просто порой слишком разные, чтобы идти по одному пути. Сначала вы словно в раю, но затем проступает реальный мир, гораздо менее радужный. Это нормально. Это часто случается. Переживать разрывы больно и тяжело, но знаешь, — секундная пауза, но Усок вскидывает голову и встречаясь с ним глазами, Сынен тонет и срывается на шепот. — Важно не зацикливаться на боли и замечать тех, кто рядом с тобой и любит тебя. — Ты думаешь, такого как я кто-то любит? — Да. В глазах Усока пусто — не понимает. А ладони Сынена все еще на его плечах, что кажутся недружелюбно холодными, выточенными из мрамора. И даже расстроенное пианино звучит менее фальшиво, чем смех Сынена, обращающий все в шутку. — Знаешь, я не шутил про бисерные глаза. «Мне все еще нужна хоть одна причина разлюбить тебя»