That Town Is a Bitch

Солар поднимает жалюзи и по-кошачьи щурится, подставляя точеное лицо под майские солнечные лучи.  — Неважно выглядишь, малыш, — сладко мурлычет она, вздергивая уголки губ. — Кому-то Город тоже не давал уснуть? Свет хлыщет сквозь широкие окна, затапливая пустынное кафе рассветным золотом. Солар — свежая, как бутон шиповника, и готовая разбивать чужие сердца — оправляет наглаженный воротничок и улыбается так, что глазам больно. Сонному и мутному спросонья Джихуну от ее непринужденной идеальности хочется утопиться в ближайшем фонтане. Почему некоторые люди после бессонной ночи выглядят, как Джихун, а некоторые, как Солар? Солар, танцуя, порхает между столиков: выкручивает громкость спящего радиоприемника, будит прикосновением заворчавшую кофе-машину, переворачивает табличку OPEN, распахивает окна настежь, впуская еще больше света и пряного летнего воздуха. Джихун по-рептильи провожает ее взглядом из одного угла в другой, не отдавая себе отчета.  — Не хочешь помочь с открытием, раз уж пришел? — невинно интересуется она, оборачиваясь через плечо.  — У тебя чешуйки на щеке, — вредно ехидничает Джихун. Солар смешно ойкает, прикрывает обе щеки ладонями и лезет в карман клетчатого передника за зеркальцем. Никаких чешуек у Солы, конечно, же нет. Радио шипит и в перерывах между утренними ретро-песнями обещает солнечную погоду. Кофе-машина тоже шипит и заливает американо в огромную джихунову чашку, удачно оказавшуюся в нужном месте. Джихун тоскливо ведет носом на запах кофе и простреливает кафе грустным взглядом, понимая, что не собирается шевелиться в ближайшие несколько вечностей. Он закрывает глаза, и, кажется, задремывает, роняя голову на сложенные руки. Солар со звоном опускает перед ним блюдце. Джихунова детская чашка с полустертными прыгающими единорогами слишком велика для него — дребезжит, покачиваясь на выступах.  — Спасибо, — выдыхает Джихун, когда она вытягивает из передника чайную ложечку. — И с чьей кухни ты ее вытащила? — подозрительно спрашивает он.  — Не нужна — отдай, — фыркает Солар, плюхаясь на диван по ту сторону столика и устраивая ноги на коленях Джихуна. — И что тебя так беспокоило всю ночь? Джихун двигает к себе сахарницу:  — Не меня, а его. Джихун открывает бессонные глаза, когда начинает светать. Ленивые предутренние сумерки топят город унылой серостью. Полоска света на потолке, очертания комнаты теряются в дымке. В гулкой тишине отзываются тиканьем стрелки настенных часов далеко на кухне. У Джихуна сердце нервно и звонко бьется где-то под языком, а внутри неясная тревога заполняет каждую клетку. Какой уж тут сон… Что не так, спрашивает он в пустоту — не только себя, но и любого, кто сможет услышать. Посылает мысленный запрос на тысячу километров вперед и не получает ответа. Джихун раздраженно бьет кулаком смятую подушку и трет саднящие веки ладонями. Пытается глубоко дышать. В ванной — вяло плещет в лицо водой, в комнате — так же вяло ищет сбежавшие за ночь шмотки, не понимая погоды за окном, и выкидывает на балкон постельное белье, как всегда делает после бессонных ночей. С Солар они встречаются на перекрестке под светофором, горящим сразу тремя цветами, и молча идут к кафе. Джихун, уставший и ослабевший от тревоги, едва переставляет ноги. Сола — чуть помятая, но оживающая с каждой минутой рассвета — вежливо притормаживает, чтобы не оторваться от него. Ему не надо спрашивать, чтобы знать, что она тоже не спала.  — И что на этот раз? Город разродится новым кварталом? Опять кто-то из стаи строит планы сожрать луну? Очередное цунами?  — Если б я знал, — вздыхает Джихун, понимая, что засыпал в американо пять ложек сахара кряду.