That Town Is a Bitch

«Город волнуется» раз, и Джихун начинает волноваться вместе с ним, как только желтобокий автобус скрывается за углом. В магазине Джихуна встречает пыльная склеповая тишина, потому что магия не переносит света и увлажнителей воздуха. Укоризненно молчат книжные корешки, статуэтки древних фигуристых богинь меняют лицо с затылком, глазастые голубые амулеты взирают с нескрываемым презрением, как будто видят Джихуна и его позорные метания насквозь. Джихун фыркает им всем и переворачивает неоновую табличку «Не входить» на двери — табличка одинаковая с двух сторон, но кого в прогрессивный век наглости и эгоизма волнуют такие мелочи. Хватит уже романтических приключений, пора работать. Улыбающееся лицо Сунена не выходит из головы остаток дня. После полудня магазин встречает первую гостью. Она протискивается в дверь, не потревожив колокольчика — простоволосая и светлолицая, выряженная в летнее белое платье. — Тук-тук, есть здесь кто? Под ее ногами даже половицы не скрипят, только воздух наполняется азотистым дождевым привкусом. Джихун отрывает взгляд от книги и не особо торопливо снимает ноги с прилавка, а разглядев ее лицо — тут же указывает на дверь.  — Проваливай, — командует он, — из Города, — и Хаи заливисто смеется, по-птичьи запрокидывая голову.  — Зачем же ты так, Джихуни? У Хаи детское лицо без малейшего отпечатка возраста, глаза — подернутые туманной дымкой, хрупкое тело, запирающее в себе громы, молнии и мелкие, вредные неприятности.  — Затем, что в прошлый твой визит смыло набережную и лодочные гаражи на диком пляже, — напоминает он. — Давно приехала? Надолго? Хаи снова смеется, устраивая белые локотки на стойке.  — Приехала вот только что и надеюсь, что навсегда. Подумала, что пора бы уже осесть где-то.  — Разве ты не собиралась остаться жить в Токио? — вежливо интересуется Джихун.  — Собираться-то собиралась, но, как оказалось, Окинава японцам все еще дорога, как память. Набережную вы отстроили, а что они будут делать с затонувшим островом?  — То есть ты пожалела Окинаву, но приехала дотопить Город? Хаи убирает челку за ухо:  — Кому, как ни тебе, знать, что этот городишко крепче, чем кажется. Затем Джихун делает ей кофе, пока она долго копается в коробке с безделушками, словно ища что-то конкретное, и, в конце концов, забирает с собой цветочную брошь с веткой сирени. Брошь Хаи сразу же крепит на платье, и отблески молний в ее зрачках успокаиваются и засыпают.  — Мне нравилась наша старая набережная, — грустно улыбается она, оставляя кофе почти нетронутым. — Прости, что так получилось в тот раз, Джихуни. До скорого!

***

Ночью этот паршивый Город опять не дает ему спать. Джихун крутится во влажной постели, сомкнув саднящие веки, и старается не слушать темноту. Шепотки и поскрипывания заполняют комнату, чтобы под пристальным взглядом виновато отползать в углы и смолкать. «Отпусти его», — мурлычет темнота в уши, рождая в груди томящуюся вину, свежую и колючую, как акациевые кусты.  — Не понимаю, о чем ты, — упрямо бормочет Джихун в стену, повторяя пальцем рисунок обоев. «Поймешь», — укоряет его что-то, поселившееся внутри черепной коробки, и колется, колется изнутри. Беззвучная молния раскалывает оконный проем на две половины, ветер приносит в комнату терпкое предчувствие дождя. Джихун тяжело вспоминает, что надо бы закрыть балконные окна, но тут же проваливается в мутные и хаотичные сны. Ему снится суицид белоснежных леммингов, бегущих по мокрому побережью и скрывающихся под волнами. На ветвях скрюченных олив за ними наблюдают огромные черные птицы с грустными женскими лицами. Они молчаливо и скорбно чистят грозовое оперение, высекая искры и громы, летящие в серое небо. Джихун пытается прогнать штормниц, взирающих на него с ветвей. Джихун пытается остановить леммингов, сооружая бесполезную песочную стену, которую смывает первой же волной. Джихун… …просыпается рывком в холодном поту, как будто изо сна его выдергивает чья-то спасительная рука. И даже с закрытыми веками видит стеклянные птичьи взгляды и волны мокрого меха. Дождь стучит в стекла, глухо хлопает оконная рама — звук эхом отдается внутри пустой джихуновой черепной коробки. Сунен еще в Городе. Кряхтя и матерясь, Джихун выползает из кровати и без особой надежды открывает балконную дверь. За время его беспокойного сна балкон успело изрядно подтопить — сантиметровый слой воды на полу, размокшие коробки с книгами, кошачий призрак испуганно юркает в квартиру прямо сквозь джихуновы ноги. Косой издевательский дождь оставляет пузырьки в огромной луже на полу. Закрывая окна и убирая в квартиру книги, Джихун мочит носки совсем не-майской зябкой сыростью. Серый заоконный пейзаж действует на нервы. Джихун раскладывает книги на сухие газеты (книги кусаются и обиженно склеивают мокрые страницы), кидает старое тряпье на балконный пол (не зная, чем это поможет), а потом долго дрожит под обжигающим душем, стряхивая нервное напряжение, скопившееся в плечах и вдоль позвоночника. Сунен в Городе. Предчувствие, возникшее, стоило только поднять веки, окрепло и выросло в осознание. Предчувствиям Джихун привык доверять. Если в этом богом проклятом Городе не доверять предчувствиям, рискуешь рано или поздно поймать кирпич макушкой. Джихун одевается — как будто голышом ныряет в ноябрьскую лужу — одежда тоже пропиталась запахом дождя и сыростью. Зонт приходится искать полчаса — обычно в дождь Джихун просто не выходит из квартиры. И уж точно не забывает закрывать балконные окна. На улице ветер рвет зонт из рук и выворачивает спицы. Заоконная серость превращается в окружающую серость, и Джихуна начинает мутить. Кроссовки промокают в одно мгновение, но смутное ощущение вины холодит сильнее — Джихун вменяет себе, что дождь ему в наказание за слишком громкие желания, направленные в космическое пространство. Мотельная вывеска дохлой тушей валяется на клумбе, не сдвинувшись ни на сантиметр. Джихун вяло пинает ее от досады и прячется под козырек, складывая зонт. В холле с ночи не горит свет. Предательски звякает дверной колокольчик — Джихун дотягивается и ловит его пальцами (ни к чему будить Хвиин), а затем проскальзывает за стойку регистрации только для того, чтобы в журнале убедиться, что Квон Сунен, выехавший с утра, снова заселился после полудня. Джихун массирует виски, чувствуя себя идиотом. От нечего делать — тыкает в кофеварку, снимая с подставки свою любимую кружку — ту самую, с полустертыми единорогами, которой сегодня не досчитается Солар. Через полчаса Джихуна, тупящего на диване в кровавый детектив, заставляет очнуться сбегающий звук шагов по лестнице. Ему неожиданно становится так неловко, глупо и странно — как во время закадрового смеха после несмешной шутки. А еще очень-очень стыдно. Запоздалые реакции — его конек, и если бы Джихун умел исчезать из ткани пространства хоть на несколько минут, он бы воспользовался этой возможностью. Сунен аж спотыкается на последней ступеньке, когда видит его. На Сунене смешной дождевик и неизменный вчерашний рюкзак. Джихун всем своим видом старается продемонстрировать уверенное, вежливое спокойствие, но от одного взгляда сбивается с настроя, теряет все заготовленные «Хвиин сказала…», «просила тебя проводить», «погода ужасная». Внутри вибрирует восторженная, влюбленная пустота.  — На улице дождь, — говорит Джихун, вместо приветствия, и это так глупо, что он чувствует себя непрошенной бесплатной рассылкой от мобильного оператора. — Я подумал, что у тебя нет с собой зонта… Джихун не знает, как должны встать звезды, чтобы он не сошел за крипового сталкера.