A toda costa

Лёгкий. Непривычно как-то, руки помнят совсем другое. Может быть, он обманывает себя. Или нет. Во всяком случае, представлял случившееся... иначе. Не так суматошно, быстро и почти без оказанного сопротивления. Возможно надеялся, что проиграет и затянувшаяся игра оборвётся желанным спокойствием. — Годы своё взяли, да? В ответ — рычание. Булькающая кровь в горле. Солдат слабо дёргается, пытается отвернуться, но намордник с него снимают. Ни к чему, эта игрушка уже не поможет. Жнец укладывает мужчину на землю, кладёт голову себе на бедро. С перебитым в пояснице позвоночником — удар оказался точным и удачным — он вряд ли сможет что-то сделать. Когтями с кровавыми подтёками ерошит седые волосы, оставляет на них красные полосы. Сжимает, заставляет запрокинуть голову и подставить шею. Семьдесят шестой, наверное, думает, что ему вскроют горло. Даже задерживает дыхание. И с какой-то досадой брезгливо морщится, когда понимает, что ничего не последует. — Трус. — Провокатор. Жнец снимает маску, откладывает её рядом. Им больше не нужно прятать лица друг от друга. Чтобы не случилось — теперь всё точно позади. Он перехватывает горло, когтями царапает кожу до крови. Реакции нет. — Тебя не учили не играть с едой, Рейес? — Тебя не учили не... — Закройся, мудак. Солдат скалится, пытается подавить приступ кашля. На уголках губ собирается кровь. Сколько он протянет? Может быть, день. Два. Умрёт, без вариантов. Только смерть будет долгой. Одинокой, едва ли не в подворотне. То, что и заслуживает безымянная собака, на последних отведённых годах жизни вдруг решившая отгрызть руку тем, кто её до этого кормил. — К этому ведь всё шло, Рейес? Жнец ухмыляется. Всё ещё держит руку на шее, сдавливает. Не мешает дышать — это и без того даётся с трудом. Не видит никакого смысла отвечать. Винит во всём случившимся Моррисона. Многое Джек мог не допустить. …сколько всего за всё время он не допустил? Солдат заходится в удушающем кашле, поворачивает голову и заливает кровью бедро. Давится, пытается сглатывать. Пальцами неосознанно сжимает ногу – в прошлой жизни от этой хватки остался бы синяк. Жнец ничего не предпринимает. Наблюдает за началом агонии с каким-то отстранённым интересом. Пытается с большим трудом разобрать весь ворох мыслей. Он никогда не жил воспоминаниям, но всегда дорожил ими. Давно уже не сентиментальный мальчишка, но эмоции ему не чужды. Убивал и убивает, но с веской – даже субъективно – на то причиной. Пальцы на горле сжимаются резко, с жёсткой — механической словно бы —хваткой. Джек вцепляется в запястье, из последних сил тянет руку от шеи. Это скорее рефлекс, чем жадное стремление к жизни. Жнец наклоняется вперёд. Заглядывает в мутные, побледневшие с годами глаза. В них – вызов, гнев и тень затмившего разум безумия. Интересно, кто из них более безумен? Этого они уже никогда не узнают. Почти даже жаль. Шейные позвонки ломаются с царапающим уши хрустом – несмотря на все обстоятельства, он дарит безболезненную и быструю смерть. Габриэль закрывает распахнутые глаза костяшками пальцев, боясь поцарапать и без того изуродованное шрамами лицо. Из-под старой куртки достаёт две пары жетонов – солдата двадцать четыре и семьдесят шесть – срывает их и долго рассматривает на раскрытой ладони. Пластины местами со сломами, обгоревшие. Им уже слишком много лет. Столько не живут. Он относит тело подальше от посторонних глаз. Туда, где точно Джека никто не найдёт какое-то время. Ни люди, ни животные. Моррисон никогда не хотел, чтобы его хоронили с особыми почестями, но даже без них Жнец этого делать не собирается. Он знает, кому сообщить о смерти. Знает, кто позаботится и отправит в последний путь по-человечески. Но без огласки, без лишнего шума. Анджела никогда не оставляла старых солдат в беде.