Je vais t'aimer (I will love you)

      — Думаешь, оно проклято?       — Почему оно должно быть проклято?       — Потому что оно находится в магическом подвале смерти твоей семьи, Бельмонт. Все здесь, кажется, было извлечено из монстра, так или иначе. Это пианино из демонических частей?       — Ты это, блять, серьезно?       — Это справедливый вопрос.       Тревор что-то проворчал своим улыбающимся спутникам. Они делали это нарочно, чтобы досадить ему, особенно Алукард. Подвергая сомнениям абсолютно все, что можно было найти в этом богом забытом хранилище, даже самую тривиальную вещь. На потолке главной комнаты висел гигантский скелет дракона. Тревор бы смог понять, если бы у них были вопросы насчет этого дерьма, но нет, они пристали к гребанному пианино, которое стояло в углу комнаты и выглядело так же нормально, как и солнце на небе в середине дня. Конечно, оно стояло в маленькой комнате, отдаленной от всех остальных. Оно вызывает подозрения. Совершенно необоснованные, к слову.       — Нет…нет, я так не думаю, — он, наконец, ответил, по-прежнему проверяя инструмент, чтобы убедиться. Он должен был признать, что с его семьей никогда не знаешь наверняка. Оно было покрыто пылью, насыщенного коричневого цвета, который, как предполагалось, сейчас казался более серым, чем все остальное. Медный орнамент позеленел, и кусок, который должен был держать крышку открытой, просто отсутствовал. Приходилось признать, в сочетании со всей этой паутиной оно выглядело удручающе.       — Тогда что здесь делает это пианино? — спросила Сифа, все еще держась от него на расстоянии.       — Моя семья хранила не только свои оккультные открытия, — ответил он, постукивая пальцем по одной клавише. Ни молнии, ни огня, ни злого духа. Достаточно, чтобы Тревор нашел его безопасным. — Они складывали здесь все, что считали ценным. Такой инструмент на самом деле бесценен.       — Действительно, — подтвердил Алукард, проводя по нему пальцем и оставляя за собой линию на пыльной поверхности, его голос звучал впечатленно. — Большинство людей в мире никогда не видели ничего подобного. Только за это членов твоей семьи уже могли бы назвать колдунами.       — Ах! Это именно то, что старый поп говорил моей матери. Но она так сильно любила эту чертову штуку, — усмехнулся Тревор. — У нее было такое же в главной гостиной, пока церковь не обратила на нас свое пристальное внимание. Она потратила много времени, чтобы научиться играть. Всему научилась сама. Ей это нравилось больше, чем охота на монстров, если честно.— Он поймал себя на том, что бормочет, погруженный в давно забытые воспоминания. Очевидно, не настолько забытые, насколько он думал.       — Я все время забываю, что твоя семья была богатой и знатной, — сказала Сифа, нажимая несколько раз на одну ноту и удивляясь звуку, который она издавала. Она слышала истории о таком инструменте, похожем на мини-орган, но звучащем гораздо менее угрожающе. — Она и тебя научила?       — К сожалению, — Тревор содрогнулся при воспоминании о том, как часами сидел за роялем со своей безжалостной матерью. Ну, она была безжалостна только, когда преподавала фортепиано. И убивала монстров. Даже если в то время он ненавидел эти занятия, теперь он отдал бы все, чтобы получить еще один урок от матери, если это означало увидеть ее снова.       — Мне трудно это представить, — сказал Алукард с самодовольной улыбкой.       —Тогда не представляй это, — выплюнул Тревор в ответ.       — Ты помнишь, как играть? — Сифа посмотрела на него, и в глазах ее зажглись звезды.       — Конечно, нет. Что, думаешь, у меня было время практиковаться после того как все сгорело?       — Говорят, что наши пальцы обладают собственной памятью. Что они помнят движения, даже если ты думаешь, что не помнишь, — ответила она, шевеля пальцами, как будто это могло сделать ее заявление еще более правдивым.       — Это полная чушь, — застонал Тревор и повернулся, чтобы выйти из маленькой комнаты. — Даже если бы я помнил, какой в этом смысл? Думаю, у нас есть дела поважнее, чем тыкать пальцем в мое благородное воспитание.       — Мне очень трудно думать о тебе как о дворянине. Что дальше? Ты скажешь нам, что еще и научился танцевать? — спросил Алукард, его напыщенная улыбка все еще была направлена на Тревора в молчаливой провокации.       — По правде говоря, да. Я учился танцевать. И нет, — он бросил взгляд на Сифу, которая уже открыла рот, чтобы сказать то, что, как он знал, она скажет, — я не собираюсь тебе это показывать.       Оратор надула губы в фальшивой печали, заставляя вампира рядом с ней смеяться еще больше. — Ну же, давай, Треффи.       — Определенно нет, — он со вздохом закатил глаза. — А теперь позвольте мне напомнить вам, что у нас здесь есть чертова работа и что я не могу делать ее в одиночку, потому что я не умею читать чертову магию. Так что, если вы не против поработать, это было бы чертовски здорово. Ну, вы знаете. Чтобы остановить чертов апокалипсис.       — Хм, какое красноречие, — продолжал Алукард, следуя за Тревором вместе с Сифой. — Из тебя вышел бы потрясный аристократ.       — Я думаю, ты имел в виду «ужасный», — добавила девушка, хихикая в ладоши.       В этот момент Тревор проигнорировал их и продолжил идти обратно к главному залу, где они могли продолжить свои поиски победы над Дракулой. Как так получилось, что теперь он единственный ответственный человек в их компании?       

***

      Прошло уже много дней с тех пор, как он засел в библиотеке Бельмонта и искал хоть какие-то подсказки, как победить отца. Алукард был впечатлен тем, как эффективно работала Сифа. Вместе они составляли хорошую команду, и у них был хороший прогресс. Бельмонт, однако, не слишком разбирался в магии и был практически бесполезен.       Он действительно пытался, Алукард отдавал ему должное. Искал по их требованию книги, приносил их, зажигал свечи, напоминал, когда нужно ложиться спать. Он вложил в это больше, чем Алукард ожидал.       Но в промежутках между размышлениями о смысле определенного предложения в одном заклинании и о применении какой-то руны в другом символе, он поймал себя на том, что удивляется, почему посреди ночи он всегда просыпался и находил спальник Тревора пустым.       Сначала он подумал, что тот ищет выпивку. Кто может винить его за такие мысли? Но нет. Каждое утро он приходил и пах… ну, самим собой. Так что да, может немного выпивки, но не так, как это было в последнее время. Потом он подумал, что, может быть, ему просто неудобно спать рядом с Сифой и им самим, но это было просто смешно, они провели несколько дней в дороге рядом друг с другом, и он мог просто пойти спать в другое место, если бы захотел. Дважды Алукард пытался найти его, осознав его отсутствие, но безрезультатно. То, что Тревор делал по ночам, было полной загадкой, и это действительно начинало беспокоить его. Слишком сильно беспокоить.       Было ли это его делом? Абсолютно точно нет. Помешает ли это ему притвориться спящим только для того, чтобы увидеть, как Тревор встает, и затем преследовать его? Ни в коем случае.       И поэтому в эту ночь, когда они легли спать, Алукард, вместо того чтобы заставить себя заснуть, чтобы убедиться, что он хорошо отдохнул, чтобы продолжить свои исследования завтра, как и следовало, постарался бодрствовать.       Это заняло несколько часов. Когда Сифа засопела, Тревор пошевелился. Алукард услышал, как он шаркает ногами, открыл глаза и увидел, как он надел рубашку, встал, взял свечу и зажег ее по дороге. Он двигался очень осторожно, стараясь не производить слишком много шума, чтобы не потревожить своих спутников, бесшумно, как вор. Он приложил столько усилий, чтобы выбраться из этого места в полной тайне и молчании, что это только усилило любопытство Алукарда. Это было невероятно по-детски, но сейчас ему было все равно. Он хотел знать, что Тревор делает, и сегодня была та самая ночь.       Как только Тревор завернул за угол, Алукард встал и последовал за ним, превратившись в туманную дымку, чтобы остаться незамеченным. Тревор по-прежнему был охотником на монстров, обладал острым чутьем и инстинктами, и его нельзя было недооценивать. Он следовал за ним на расстоянии, рассеиваясь по углам книжных полок, когда человек впереди оборачивался. Почему он так подозрителен? Так боится, что его увидят? Через несколько минут они подошли к маленькой двери, не имея ни малейшего понятия о том, что находится за ней. Алукард видел ее раньше, но не помнил, что внутри. Тревор в последний раз оглянулся, прежде чем осторожно войти в комнату, едва приоткрыв дверь, чтобы он смог протиснуться, и так же осторожно прикрыв ее за собой. В следующую секунду Алукард услышал, что дверь заперта, и снова принял свою физическую форму, уставившись на дверь в полном замешательстве.       Какого черта он там делает?       Алукард прикинул статистическую вероятность того, что человек может быть в опасности. Это было маловероятно. Если только он не был одержим чем-то, но это казалось слишком притянутым за уши. Он был очень похож на себя. Лунатизм? Нет. Они бы заметили это, пока были в дороге, к тому же он слишком остро ощущал окружающее, без колебаний направляясь именно в эту комнату. Может, он просто хотел уединиться? Возможно…       О. О нет, он надеялся, что нет. В этот момент он был слишком любопытен, чтобы отступить, но в то же время он не хотел входить в эту комнату, чтобы найти Тревора… дрочащим себе. Снова.       Это уже случилось однажды во время их путешествия, когда он думал, что Тревор попал в беду, отсутствуя в лагере слишком долго, и пошел его искать, только чтобы найти его за деревом с его членом в руке. Это было ужасно неловко, но также это было откровением, к которому он не был готов. Этот образ преследовал его несколько дней: мужчина выглядел еще более растрепанным, чем обычно, одна рука зажата у него во рту, чтобы заглушить стоны, а другая медленно двигается между ног. Если это еще не было достаточно плохо, он должен был действительно отреагировать на это. Он должен был просто закрыть свой рот и уйти, но он был настолько потрясен. Румянец на лице Тревора, когда их глаза встретились, был почти милым, если бы не ситуация. Вероятно, у него самого тогда был такой же цвет лица. Он в этом уверен, потому что чувствовал себя именно так.       Он не мог наткнуться на такое зрелище и отмахнуться от него. Последовавший за этим разговор был чем-то вроде: «Какого черта! Ты, проклятый вампир, ходишь бесшумно, как чертова кошка, Богом клянусь! Разве мужчина не может побыть один? Я утоплю тебя в святой воде, если ты когда-нибудь заговоришь об этом!». Алукард ответил язвительным замечанием, чтобы скрыть собственное смущение, и тут же согласился притвориться, что ничего не произошло. Это не мешало ему вспоминать этот момент в своей голове. Все время. Всякий раз, когда Тревор стонал от боли во время боя, это напоминало ему то, как он стонал от удовольствия в тишине леса. Всякий раз, когда он был без рубашки, видя, как дорожка волос исчезает под штанами в направлении того, что он видел тогда, он вспоминал, как его обнаженный живот сжимался под задранной рубашкой, а бедра поддавались навстречу руке.       Он должен был признаться себе, что влечение возникло задолго до этого инцидента, еще с того момента, как он встретил этого человека после пробуждения в своей крепости. Но после того, как он действительно увидел Тревора в таком свете, это чувство временами становилось просто невыносимым. Всякий раз, когда у него была возможность взглянуть на него, во всей его суровой славе, он смотрел. Избитый жизнью, израненный недобрыми годами, став грубым и крепким после многочисленных потерь. Неукротимый, опасный и прекрасно жестокий в бою, но такой чувствительный идиот с морем доброты в светлых глазах, когда он мог найти в себе силы действительно заботиться. Все, что делало его Тревором Бельмонтом, изумляло Алукарда. Все это было так по-человечески, так хаотично, так непохоже на все, что он когда-либо знал. Было очень смущающим то, как сильно этот человек на него воздействовал.       Он сказал себе, что все это безобидно. Нет ничего плохого в том, чтобы просто смотреть. Он прекрасно понимал, что Тревор испытывает к нему отвращение. Они терпели друг друга ради своей миссии, не более того. Ему было бы противно, если бы он узнал.       Но он никогда не узнает, так что это не имело значения. Легче было спрятать все это за саркастической болтовней, безобидными издевками и детскими насмешками. Кроме того, неизвестно, выживет ли кто-нибудь из них в этом путешествии. Молчаливое восхищение Тревором было всего лишь желанным отвлечением от того, что он собирался сделать.       Теперь, стоя перед запертой дверью, он должен был просто вернуться в постель. Он должен был, но любопытство — сука. Он легко мог снова превратиться в туман и выйти из-под двери. И посмотреть. Нет ничего плохого в том, чтобы посмотреть, не так ли?       Его тело приняло решение задолго до того, как он смог осознать, что правильно, а что нет.       Оказавшись внутри, он сразу же вспомнил ее. Комната с фортепиано. Оно зловеще стояло посередине, все еще выглядя проклятым, даже если его и почистили. Тревор зажег свечи и медленно подошел к нему, закатав рукава туники до локтя и хрустнув пальцами. С легким вздохом он сел перед клавишами, постукивая по некоторым из них короткой нежной мелодией. Он принял правильную позу, расставил пальцы в нужных местах и начал играть.       Это было медленно. Несколько повторяющихся нот, меланхоличных и романтических. Алукард материализовался перед дверью, в изумлении глядя на спину Тревора и слушая мелодию, которую он играл. Он сыграл неверную ноту и выругался, громко вздохнув, прежде чем снова поставить пальцы на нужную клавишу. Алукард чуть не ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон.       Тревор Белмонт тайком встает посреди ночи, чтобы… попрактиковаться в игре на пианино?       Он предпочел бы застать его со спущенными штанами. Он мог справиться с физическим влечением. Он мог справиться с подавлением плотских желаний, запирая их за стенами безразличия. Но это… это было просто…       Это было слишком эмоционально. Слишком интимно. Это была тонкая сторона его натуры, которую Алукард никогда раньше не видел, и она заставляла его чувствовать… то, что он не должен был чувствовать.       И как только он подумал, что хуже быть уже не может, оно стало.       Тревор начал петь.       — À faire pâlir tous les marquis de Sade. À faire rougir les putains de la rade, — его голос был едва громче шепота, почти утонувшего в мощном звуке пианино.— À faire crier grâce à tous les échos, —еще одна фальшивая нота, он вздрогнул, но продолжил играть. — A faire trembler les murs de Jéricho… Je vaist’aimer.       Если бы ему пришлось гадать, он бы сказал, что это французский. Мужчина пел почти без акцента, плавно, без колебаний. Алукард понятия не имел, что все это значит, но слушал со всем вниманием, которое позволяло его вампирское чутье. Он сделал несколько шагов к нему, не сводя глаз с его больших рук, которые теперь выглядели такими проворными, танцующими на клавишах, как будто они делали это тысячу раз. Вероятно, так оно и было в молодости. Он прижался к стене и молча прошел вдоль нее, встав немного слева от Тревора так, что теперь он мог видеть черты его лица. Глаза были закрыты в концентрации, время от времени они открывались, чтобы посмотреть, где его пальцы. Алукард прислонился спиной к стене, смотрел и слушал, чувствуя, что впадает в транс от музыки, от пианино, от человека, а также от его движений.       —À faire prier et supplier nos mains, je vais t’aimer, —его голос становился громче с каждой фразой. Он начал что-то похожее на припев, его рука сильно опустилась на клавиши, а голос красиво повысился, отчего по спине Алукарда пробежала дрожь.       —Je vais t’aimer comme on ne t’ajamaisaimée. Je vaist’aimer plus loin que tes rêves ont imagine, — пальцы грациозно порхали по клавиатуре, глаза были закрыты, руки двигались по памяти. — Je vais t’aimer comme personne n’a osé t’aimer. Je vais t’aimer comme j’aurai tellement aimé être aimé! — На последнем слове его голос слегка дрогнул, повторяя, — je vais t’aimer. Je vais t’aimer.       Он снова посмотрел на клавиши, продолжая песню инструментальным соло. Он был так сосредоточен на своей задаче, что не замечал зрителей. Он играл так, будто дрался. Яростный и напряженный, но в то же время гибкий, полностью сосредоточенный на том, что он должен сделать. Иногда он пропускал какую-нибудь ноту, но продолжал играть, не обращая внимания. Темп замедлился, и он снова начал петь, снова более тихим голосом, но с такими глубокими эмоциями, что трудно было поверить, что они исходят от него. Живот Алукарда приятно скрутило, сердце лихорадочно билось в груди. Тревор повторил припев, его голос стал еще громче, и все его тело двигалось в такт песне.       Если бы Алукард не прислонялся спиной к стене, он мог бы упасть. Если бы он возжелал Бельмонта всеми мыслимыми и немыслимыми способами после инцидента в лесу, это… погубило бы его. Он никогда больше не сможет смотреть на него и не думать об этом. Он действительно выглядит как дворянин, каким мог бы стать, если бы жизнь повернулась по-другому. Даже с его неровными сальными волосами, щетинистым лицом и поношенной одеждой. В этот момент, потерявшись в звуках музыки, поющий на элегантном родном языке своего клана, без оружия, свидетельствующего о его ужасной карьере охотника, он был… великолепен. Умопомрачителен. Это зрелище привлекло ту часть Алукарда, о существовании которой он даже не подозревал.              Песня замедлялась вместе с пальцами Тревора, пока не остановилась. В маленькой комнате повисла тяжелая тишина, когда Тревор наконец оторвал взгляд от инструмента, и Алукарду не хватило присутствия духа понять, что его здесь быть не должно.              Через несколько мгновений их глаза встретились, заставив Тревора вскрикнуть от удивления, в то время как его рука легла на грудь, как будто у него был сердечный приступ. Его лицо почти сразу стало ярко-красным. Алукард просто стоял прямо, отворачиваясь назад с благоговейным страхом перед тем, что он только что видел.              — Ч-что…как ты…какого черта ты здесь делаешь?! — охотник быстро оглянулся на дверь, не понимая, как вампир попал в запертую комнату.              — Я… — вот что он получил за свое неуместное любопытство. Он должен был придумать предлог заранее. — Я услышал рояль. Я подумал…я не знал, что ты здесь. Я думал, что-то…не так с роялем. — Хм. Очень хорошо, Адриан. Очень хорошо.       — Я просто… — мужчина, казалось, совершенно потерял дар речи, смущенный и взволнованный. Он отвернулся, откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Я просто-       — Это было, —прервал его Алукард, заставив Тревора обернуться, — замечательно.       Он поколебался несколько секунд, прежде чем усмехнуться. — Верно.       — Я серьезно, — он говорил тихо, шепотом, как будто слишком громкий голос мог пробудить его от этого странного сна.       — Конечно. Смейся надо мной. Это ведь твоя специальность, не так ли? — сердито ответил покрасневший мужчина. Он был весь красный, ото лба до самой шеи.       — Тревор, я никогда не смеялся над тобой меньше, чем сейчас. Уверяю тебя.       Он вздрогнул от удивления, услышав свое имя из уст Алукарда, но быстро стряхнул его. —Как скажешь.       — Не смотри на меня так, — Алукард сказал с небольшим смешком.       — Не смотреть как?              — Как будто я только что застукал тебя трахающим козу.       — Думаю, это было бы не так неловко, — рассмеялся Тревор, вставая со своего места.       —Я не понимаю, что во всем этом такого неловкого, — ответил Алукард, его сердце бешено колотилось в груди, и он старался не выдать этого голосом.       —Не знаю. Просто, — Тревор пожал плечами, скрестив руки на груди и все еще сильно краснея, — это слабость.       — Слабость?       — Да. Это… сентиментальная чушь. Бесполезная, к тому же. Она принадлежит той части меня, которая больше не должна существовать. Та часть меня из прошлой жизни.       — И все же ты приходишь сюда играть каждую ночь. Это должно приносить тебе радость.       — Я не прихожу сюда каждую ночь! — солгал Тревор. — Я…мне просто было любопытно узнать помню ли я, могу ли все еще играть, — проворчал он, прежде чем снова пожать плечами.— Это напоминает мне о более счастливых временах.       — Я не вижу в этом слабости, — успокоил его Алукард. — Ты, конечно, все еще умеешь играть. И петь. Я не знал, что ты говоришь по-французски, — он сделал несколько медленных шагов в сторону Тревора. Как он может стыдиться этого? Чего-то столь прекрасного. Так не похоже на него, но, с другой стороны, возможно, в этом и был смысл. Это показывало ту грань его личности, которую он просто не мог выражать так легко.       —Не нужно говорить на языке, чтобы петь, но да, моя семья из…была из Франции, так что меня учили с детства. Я могу разговаривать на нем довольно хорошо, даже если мое обучение было внезапно прервано. У меня также не было возможности попрактиковаться после того, как все пошло прахом, — быстро ответил он, радуясь, что может увести разговор подальше от того, что только что видел Алукард.       — Что это значит? Je…je v-vais…t'aimer? — он пытался вспомнить правильное произношение.       Мужчина снова отвернулся, с каждой секундой краснея все сильнее, — почему это тебя волнует? — Он облокотился на рояль.       — Мне просто интересно, — по крайней мере, это не было ложью как таковой.       Он снова заколебался, отказываясь смотреть на вампира. — Это значит «я буду любить тебя».       Алукарду пришлось взять себя в руки. Боже, что этот человек с ним делает? — Это песня о любви?       — Да, можно и так сказать, — он откашлялся и снова попытался сменить тему. — Это первая песня, которой научила меня мама. Она любила эту песню. Теперь, оглядываясь назад, я признаю, что это был немного странный выбор.       — Почему?       — Потому что это гребаная песня о любви, вот почему.       — Все равно это красивая песня.       Тревор нервно рассмеялся и покачал головой. — Ты не понимаешь. Это не просто какая-то дрянная любовная песня, вся такая трогательная. В какой-то момент поется буквально: «Я буду любить тебя так сильно, что мы будем считать себя мертвыми и все еще будем заниматься любовью.»       Слова ударили Алукарда в живот, словно раскаленное железо.       — Я буду любить тебя так сильно, что наши руки будут молить и умолять. Достаточно, чтобы заставить краснеть шлюх, что стоят вдоль дороги. Страстно и до безумия. Я буду любить тебя так, как никто никогда не смел любить.— Он перевел часть песни так, словно читал стихи. — Извини, но это явно неподходящая песня, чтобы учить ее с ребенком.       Осознавал ли этот мужчина, до какой степени, насколько он соблазнителен в этот самый момент и как болезненно сексуально звучит? Алукарду хотелось ударить себя по лицу, чтобы не думать слишком много о том, что он хотел сделать с ним прямо сейчас. Он хотел заставить его спеть эту песню снова, между стонами удовольствия. Разложить его на рояле, укусить и погрузиться в него. Рассказать ему, как он соблазнителен, как заставляет его сердце и живот биться от голода, которого он никогда раньше не испытывал. Сказать ему:"Боже милостивый, за всю свою проклятую жизнь я ни к чему не испытывал такого влечения, как к тебе сейчас", потому что это была самая горькая правда, которая когда-либо мучила его, но он подавил это желание, как тошноту.       Глаза Тревора расширились в тот же миг, по странному совпадению…       — Ч-что…что ты только что сказал? — пробормотал он, глядя на Алукарда, как на привидение.       О нет. Он сказал это вслух, не так ли?       Охотник смотрел на него, казалось, целую вечность, открыв рот от потрясения и моргая глазами, словно пытаясь осмыслить сказанное. Алукард попытался спасти положение, прежде чем смог взять себя в руки и по-настоящему осознать свои слова.       — Я…я не хотел…я не… — ну, это было легче сказать, чем сделать. Он нервно рассмеялся, и его лицо постепенно стало таким же, как у Тревора. — Послушай, давай забудем обо всем, что здесь произошло. Ты явно стесняешься своего хобби. Прости за вторжение. Давай больше никогда не будем об этом говорить, ладно? Я думаю, у нас это хорошо получается, не обращать внимания на неловкие вещи, которые мы…видели или слышали… — Черт, сейчас было не время ссылаться на их другой пакт молчания. Что он творит? Ему нужно выбираться отсюда. — Я просто…мне нужно поспать. Уже поздно.       Он сделал шаг, чтобы уйти, но Тревор не позволил. — П-подожди… — он грубо схватил его за руку, чтобы удержать на месте. Его глаза сузились, ища что-то в золотистых глазах напротив. — Что ты вообще делал в этой части библиотеки в такой час? — Алукард наблюдал, как кусочки головоломки, казалось, в буквальном смысле встали на место перед глазами Тревора. — Ты сказал, что я прихожу сюда каждую ночь. Ты заметил, что я все это время уходил, ты прекрасно знал, что я здесь. Что…что именно ты ожидал найти? Следуя за мной посреди ночи в комнату, которую я запер за собой, чтобы побыть одному?       — Ничего, — он ответил слишком быстро. — Я…я не знаю. Мне просто было…любопытно увидеть, чем ты, — он закашлялся, уже сожалея о своих словах, — тут занимался.       Тревор прищурился еще больше. Колесики в его голове крутились все быстрее. Его голос стал еще тише, как будто он разговаривал сам с собой, а не с человеком перед ним. — Ты…ожидал найти меня, как тогда нашел в лесу?              Смелость вопроса застала Алукарда врасплох. Первой его реакцией был смех. — Я… — они не должны были разговаривать об этом. Ни сейчас, ни когда-либо, — не знаю, о чем ты говоришь.       — О, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — он ответил с угрюмым видом. — Я чертовски уверен, что не забыл, как ты застал меня за дрочкой, и, судя по выражению твоего лица, уверен, что ты тоже. А теперь ты приходишь сюда, смотришь на меня в тишине, как ползучая тварь, и говоришь мне, вот так просто, что ты… — он медленно отпустил руку, словно до него внезапно дошло значение слов вампира. Как будто он видел его насквозь и все то, что он подавлял в себе неделями. Тревор снова откинулся на спинку рояля и недоверчиво покачал головой, — не могу поверить. Ты…       Алукарду хотелось снова превратиться в туман и исчезнуть. Вот оно. Конец тому малому уважению, которое они питали друг к другу. Если раньше он не испытывал к нему ненависти, то теперь он чертовски хорошо постарался, чтобы этот человек никогда больше не захотел к нему приближаться. Смех Тревора эхом отдавался в его ушах, как парализующее оскорбление.       — Если бы я знал, что мое пение так на тебя подействует, я бы давно это сделал.       Алукард удивленно посмотрел на него. Что это значит?       — Это французский, да? — Тревор скрестил руки на груди, улыбаясь ошеломленному вампиру перед ним. — C’est vrai que je peux être assez charmant, à ma manière.* Или это было пианино? Наблюдая за моими ловкими пальцами, позволил пожару в своих штанах разгореться?       — Ты не заставил «пожар разгореться», Бельмонт. Ты меня сейчас больше раздражаешь, чем делаешь что-либо еще, — ответил Алукард тихим голосом, слегка смущенный. Он быстро забыл об этом очаровании Тревора, потому что сейчас мужчина снова стал раздражающим собой. Он что, смеется над ним? Он не знал, что хуже вот это вот или если бы он был зол. — Я был бы признателен, если бы мы могли забыть обо всем этом, и если бы ты перестал вести себя как нахальный подросток чуть дольше двенадцати секунд.       — О, я не собираюсь забывать об этом, — ответил он, указывая пальцем на расстояние между ними. — Что случилось, что ты все болтаешь? Почему ты вдруг стал таким застенчивым после того, как буквально преследовал меня? Я здесь один, дверь заперта, не говори мне, что ты просто уйдешь после того, что ты мне только что сказал?       Алукард, прищурившись, посмотрел на него. — На что ты намекаешь?       — Я просто говорю. Мне стало интересно.       — Интересно? — Сегодня они оба слишком часто употребляли это слово. — Интересно, что именно?       — Интересно, о чем ты думал, наблюдая за моей игрой. О чем ты думаешь сейчас, — ответил он, смело шагнув навстречу Алукарду и глядя ему прямо в глаза. — Интересно, о чем ты думаешь, когда смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю. Веришь или нет, но я замечаю, когда вампир смотрит на меня. Я всегда думал, что ты просто голоден. Смотришь на меня как на кусок мяса, как жаждущий крови, но…это был другой вид голода, не так ли?       Алукард с трудом сглотнул, но быстро оценил ситуацию. То, как Тревор смотрел на него сейчас, не имело ничего общего со стыдом, ненавистью или отвращением. Осознание этого было…увлекательным, если не сказать больше.       — Тебя, похоже, не тревожит то, о чем я думал, —прошептал он в ответ. — Мне казалось, тебе будет противно.       — С чего бы это? Потому что ты мужчина? — Он мрачно усмехнулся. — Скажем так, даже если бы я не был Бельмонтом, у них все равно была бы веская причина отлучить меня от церкви. — Уточнил он, подмигнув, что означало нечто большее, чем его слова.       Желудок Алукарда сжался от этого намека, и он сделал глубокий вдох, чтобы подавить это чувство. — Нет. Потому что я вампир, — поправил он, сокращая оставшееся между ними небольшое расстояние и держа рот открытым, чтобы показать клыки.       Он увидел, как Тревор втянул в себя воздух, вжимаясь в пианино позади него, и его рука инстинктивно потянулась к несуществующему оружию, но он уставился на его зубы с совершенно извращенным интересом. — Еще раз…мне интересно, — он поднял глаза, чтобы встретиться с Алукардом взглядом, прежде чем пробормотать, — очень интересно.       Боже милостивый. Это все изменило. Одно дело — возиться со своими чувствами, стыдясь того, насколько они неуместны. Совсем другое дело, если эти неуместные чувства воспринимаются с таким…рвением. Он подозревал, что учащенное сердцебиение, которое он слышал от охотника, было вызвано не смущением от того, что его поймали за роялем, а выражением его лица, которое было всем, кроме злости или отвращения. Ему было интересно. Похоже, не только у него были подавленные фантазии.       Здравый смысл и самообладание вылетели в окно, позволив его разуму провалиться в эту темную яму желания, которую он подавлял с самого начала их путешествия. Он улыбнулся Тревору в ответ, его глаза горели в тускло освещенной комнате.       — Ты об этом думал? Когда я увидел, как ты ублажаешь себя за деревом? Фантазировал о том, что я могу сделать с тобой?       — Ну, чертовски уверен, что я думаю об этом прямо сейчас.