Je vais t'aimer (I will love you)

      Как события ночи так кардинально изменились, от наблюдения за игрой Тревора на пианино до этого, было неясно в затуманенном сознании Алукарда, но он был далек от того, чтобы жаловаться. Тихий голосок на задворках сознания предупреждал о последствиях, но он быстро заткнул его. Он будет волноваться и размышлять о своих чувствах и чувствах Тревора, если они вообще есть, позже. Сейчас все, что его заботило — это утолить жажду. Жажду, которую, очевидно, испытывал и Тревор. Итак, он собирается наслаждаться этим так долго, как ему позволят. То насколько он был возбужден, и если язык, вторгшийся в его рот, и рука, сжимающая его задницу, были каким-то показателем, то желание было преуменьшением душевного состояния Тревора. Он ответил на поцелуй с таким же пылом, крепко обхватив бедра под рубашкой, холодные пальцы встретились со слишком горячей, слишком человеческой кожей. Движения были грубыми и нетерпеливыми, руки тянули то туда, то сюда, что было так похоже на Тревора. Дикий и необузданный, в отличие от того воплощения элегантности, сидящего за пианино менее чем минуту назад, но это так же было частью его сущности. Гораздо привычнее для него окунуться с головой в физическое удовлетворение, чем демонстрировать чувствительность, которая, как он говорил себе, умерла.       — Ты... — он попытался что-то сказать, но Тревор не давал ему договорить. Он схватил мужчину за подбородок в качестве последнего средства, удерживая его на месте, пока тот пытался отдышаться. — Осторожнее там. Ты выглядишь почти отчаявшимся.       — Ну, я слишком давно не трахался, а ты уже несколько недель вертишь передо мной своей задницей в слишком узких кожаных штанах. Прости, если я слишком увлечен таким поворотом событий.       Алукард не смог удержаться от смешка.— Если моя задница так тебя беспокоила, тебе следовало спеть раньше, — поддразнил он.       — Да, стоило бы. Или поговорить с тобой на французском. Должен признать, тебя довольно легко завести.       — Ты сейчас жалуешься на что-то? — спросил он, сжимая пальцами челюсть Тревора.       — Конечно, нет. Я готов все время говорить с тобой по-французски, если тебя это так заводит, — ответил он насмешливым тоном.       Алукард на мгновение закрыл глаза, улыбаясь про себя. — Тогда позволь мне,— он отпустил его и отошел, задирая край белой рубашки на груди под пристальным взглядом Тревора. — Скажи, как будет по-французски "раздень меня"?       Тревор посмотрел, как рубашка упала на пол, потом поднял глаза на белую, пересеченную шрамом, грудь, с безраздельным вниманием и самодовольной улыбкой. — Déshabille-moi.       Алукард медленно потянулся к первой пуговице туники Тревора, расстегивая ее слишком медленно. — Как сказать "поцелуй меня"?       Тревор держался за пианино, не сводя глаз с тонких пальцев, лениво расстегивающих рубашку. Его грудь поднималась и опускалась в медленном и неуверенном темпе, а голос звучал хрипло,—...embrasse-moi.       Он коснулся своими губами губ охотника, когда его руки потянулись к последней пуговице туники, целуя мягко, еле касаясь его губ своими, отодвигаясь прежде, чем его нетерпеливый партнер смог углубить поцелуй.       — Как сказать "пожалуйста, трахни меня"? — прошептал он ему на ухо, стягивая одежду с плеч Тревора.       — О, я не стану умолять. Даже по-французски,— он засмеялся в ответ и покачал головой.       — Звучит как вызов.       — Удачи, блять, тебе с этим, — Тревор снова грубо захватил его губы в плен, потянул за бедра и прижался к нему. Он застонал в рот Алукарда, просунув бедро между его ног, чтобы потереться об него еще сильнее.       Алукард почувствовал руку Тревора на своей спине, потом на груди, теплую и жадную, скользящую вниз по его телу со скребущими ногтями, пока не дошла до пояса. Он возился, пытаясь расстегнуть ремни одной рукой, в то время как другая была занята его светлыми прядями волос, за которые, очевидно, ему уж слишком нравилось оттягивать голову Алукарда. Вскоре, поняв, что ремни были слишком сложными, рука в его волосах исчезла, присоединившись к другой на талии. Мгновение он боролся, стонал Алукарду в губы, пока не рассердился.       — Это что, блять, такое, пояс целомудрия? — Он рыкнул, натягивая ремни в последней тщетной попытке снять их. Алукард изо всех сил старался не рассмеяться, но это ему не удалось.       — Возбуждение делает тебя еще большим идиотом, — он улыбнулся, увидев, как нахмурился Тревор.       — И это делает тебя еще более высокомерным сукиным сыном, — он сплюнул в ответ, дергая ремни и пытаясь заставить их расстегнуться силой, в то время как Алукард снова поцеловал его, отказываясь помочь ему в его усердной работе. Хотя, он должен был признать, что его выбор моды не всегда был практичным для подобной... деятельности.       Штаны охотника было гораздо легче расшнуровать, даже не расцепляя губы. Тревор посасывал и жадно покусывал их, все еще слишком нетерпеливый и возбужденный. Его желание делало его неуклюжим, так как его руки все еще тщетно пытались расстегнуть явно слишком сложный аппарат на талии. Алукард медленно спустил штаны, чуть ниже задницы,заставив Тревора втянуть в себя холодный воздух. Он крепко обхватил только что оголенный член, заработав глубокий стон из горла другого мужчины.       — Ты издаешь прелестные звуки, — пробормотал он, наслаждаясь тем, как Тревор склонил голову, закрыл глаза и так глубоко вздохнул, когда Алукард один раз медленно провел по его члену. Обе его руки взметнулись вверх, чтобы схватить Алукарда за плечи, удерживая его и забыв о своих попытках снять чужие штаны. Он оставил влажный поцелуй на шее Тревора, наслаждаясь тем, как он поддается бедрами навстречу этим прикосновениям, и лижет кожу под ухом. — Хотя я предпочел бы услышать, как ты поешь.       Тревор рассмеялся на его замечание. — Ты серьезно? — он судорожно выдохнул, слишком сосредоточенный на руке между его ног, чтобы попытаться собраться с мыслями. — Ты хочешь, чтобы я спел? Сейчас?       — Я с удовольствием бы послушал,— ответил он, отстраняясь от шеи Тревора, чтобы посмотреть на него. — Удовлетвори мое желание…— он провел губами по ключице, затем по груди, оставляя легкие поцелуи на загорелой коже, пока не присел согнув колени, чтобы дотянуться до живота. Он обнаружил, что стоит на коленях перед охотником, поглаживая его бока, и смотрит на него из-под полуопущенных век. — ...и увидишь, что будет дальше.       Тревор на мгновение опустил глаза, прежде чем отвернуться, явно смущенный. Теперь, когда его попросили спеть, румянец вернулся на его щеки. Видимо эта перспектива привела его в смятение. И неважно, что перед ним на коленях стоял вампир и смотрел на его член с обещанием отсосать. Он никогда не поймет, как работает мозг Тревора.       — Ну же, — Алукард подул на головку, заставив Тревора содрогнуться от этого ощущения и поощряя его уступить своей просьбе. Тревор держал рояль за спиной железной хваткой, качая головой от нелепости ситуации. Когда он, наконец, посмотрел на блондина под собой, его член дернулся, и он сделал долгий выдох, сдаваясь.       — Блять, ладно, — он снова избегал взгляда Алукарда и покраснел еще больше. Он запел ту же песню, которую пел раньше, робко, чуть громче шепота, не глядя на вампира. После первых же слов Алукард потянулся ртом к члену Тревора, медленно окутывая его головку теплом и влагой. Напомнив себе о зубах, он понемногу загонял его все глубже в рот, вынимая его полностью между каждым движением. Пока, наконец, он не взял член до самого основания, посасывая, облизывая и чувствуя, как его собственная эрекция неудобно трется о его "слишком узкие кожаные штаны".       — A-A… À faire-... flamber des enfers... d-dans tes… dans tes yeux... — Он тихо застонал, стараясь держать себя в руках и продолжать петь. Когда он, наконец, посмотрел на Алукарда, блондин на мгновение вынул его член изо рта и заменил своей рукой. Она мучительно медленно двигалась вдоль члена, пока он подносил палец ко рту, покрывая его слюной.       — У тебя чудесный голос, ты так прекрасно поешь, — подбодрил он Тревора, удерживая его взгляд, когда высунул язык, чтобы облизать член охотника от основания до головки. Это только заставило Тревора покраснеть еще больше, усмехнуться его словам и снова отвернуться. Алукард завел свою руку ему за спину, притираясь пальцем между половинками, и улыбнулся тому, как человек над ним закрыл глаза в предвкушении.       Тревор схватил пригоршню светлых волос, протолкнул свой член в горло Алукарда, одновременно двигая бедрами вперед, в то время как палец вторгся в него. Треснувший стон, сорвавшийся с его губ, красиво прервал его фразу. — Ох, бля-я-ять, À-à faire jurer tous, И-иисус-гребаный-Христос, — он тяжело дышал, беспорядочно двигая бедрами в гостеприимном тепле губ вампира под собой, в то время как чужие пальцы осторожно двигались внутри него. Алукард вставил второй палец, чтобы растянуть его еще больше, погружая внутрь пальцы и затем вынимая их, он наслаждался тем, как Тревор лихорадочно дергает и тянет его волосы. Он так увлекся, что перестал петь, не в силах издать ни звука, кроме тихих стонов удовольствия.       Поэтому Алукард с легкостью сбросил руку, удерживающую его на месте, и оставил член Тревора на милость холода вокруг них. Его пальцы также покинули задницу Тревора, заставляя мужчину скулить, запыхавшись, когда он в замешательстве посмотрел вниз.       — Не смей, блять, останавливаться, — он дернул его на себя за волосы, чтобы снова подвести к своему ноющему члену, но тот легко сопротивлялся, скалясь брюнету улыбкой с острыми зубами.       — Тогда продолжай петь, — он подмигнул Тревору, наслаждаясь стоном разочарования, вырвавшемуся у того из горла.       — Я-ты-аргх... я тебя ненавижу, — пожаловался он, но быстро подчинился, стараясь вспомнить, на чем остановился, и просяще приблизил бедра ко рту Алукарда. — À faire jurer tous les tonnerres de dieu… — Тревор возобновил свою песню задыхавшимся голосом и Алукард продолжил свои ласки. — À faire prier et sup- supplier nos maaaw боже-аах ненавижу т-тебя-арх… j-jevaist’aimer…       Это было похоже на новую версию песни, и Алукарду она нравилась еще больше. Он приложил больше усилий, чтобы растянуть Тревора двумя пальцами. Его собственное возбуждение стало трудно игнорировать, и он быстро снял ремни, заметив, как Тревор удивляется тому, как легко они расстегиваются под рукой Алукарда. Вампир даст ему возможность попрактиковаться в снятии ремней, если тот, конечно, захочет.       Его пальцы грациозно расстегнули брюки, и он, наконец, освободился от кожаной ловушки. Он обхватил себя рукой, влажно двигая губами по члену Тревора, его слабые стоны в перерывах между ломаным французским посылали волны удовольствия прямо в живот Алукарда и заставляли его собственный член болезненно дергаться. То, как Тревор самозабвенно доверял его рту, вскоре стало слишком сильным.       Алукард с громким хлюпающим звуком оторвался от его члена, пальцы также покинули Тревора, заставляя чувствовать себя неприятно опустевшим. Он плавно поднялся на ноги, когда Тревор запротестовал. — Да ладно тебе! Что теперь? Я пою, ты, мудак!       Его прервали влажные губы, полные нетерпения и отчаяния. Алукард так же быстро отстранился, улучив момент, чтобы оценить вид Тревора, гребаного, Бельмонта, охотника на демонов, последнего в своем роде, совершенно растрепанного и задыхающегося под ним, умоляющего о большем только взглядом полным похоти. Это было зрелище, которое он никогда бы не подумал увидеть. Он никогда не был так счастлив, когда оказывался неправ. Но этого было недостаточно. Все же этот голод внутри него кричал, чтобы поглотить этого человека, тающего в его руках, целиком.       Алукард схватил его за руку и быстро перевернул, чтобы заставить облокотиться на фортепиано. Он склонился над охотником, целуя в плечо, когда одна рука потянула его за волосы, чтобы обнажить шею, а другая скользнула вниз по пояснице к его заднице. Тревор неуклюже приподнялся на одном локте, второй рукой собирая волосы Алукарда в кулак, чтобы притянуть ближе к своему лицу. Пальцы Алукарда закружились при входе, и Тревор снова запел, зная, что они не войдут, если он не будет петь.       — À se croire mort... et faire l’amour encore, j-je vais t’aimer… — ему удалось произнести несколько фраз, которые звучали почти нормально, а не так, как будто он изо всех сил старался держать себя в руках, пока вампир трахал его пальцами, в семейном хранилище, на пианино его матери.       Алукард осторожно ввел два пальца, разводя их ножницами так широко, как мог. Он поймал себя на том, что вылизывает и оставляет засосы на шее мужчины, слыша биение его сердца и ток крови так близко. Так близко к его клыкам. Прямо здесь, под незащищенной кожей, которую так легко порвать. Он продолжал отгонять от себя эту мысль, целуя дико, чтобы сопротивляться желанию укусить его. Он сосредоточился на прерывистом дыхании Тревора, на его ногтях, ощущавшимися когтями в волосах от слишком сильной хватки, на том, как его бедра страстно поддавались навстречу пальцам, безмолвно прося большего. Его собственная эрекция лениво терлась о ягодицы брюнета, едва ослабляя давление в паху и лишь больше раздразнивая.       — Давай, вампир, — Тревор выдохнул. — Ты боишься, что я сломаюсь? Я, блять,не фарфоровый. Тебе не кажется, что ты уже достаточно наигрался? — Спросил он со скрытой мольбой. Это только заставило Алукарда улыбнуться.       — Даже не знаю, Бельмонт. Тебе нужно что-то еще? — Он ввел в него третий палец.       Громкий, пронзительный стон попытался вырваться из его груди, но Тревор быстро прикрыл рот рукой, чтобы заглушить его, а потом выругался, потому что ноги у него дрожали. Он выдавил из себя смешок и с вызовом приподнялся на вытянутых руках, глядя на блондина позади себя.       — Хорошая попытка. Я вижу, что ты пытаешься сделать, ублюдок. Я нихуя не собираюсь у тебя просить! Я уже спел для тебя, не так ли? Ты такой же твердый, как и я, если не больше. Ни за что на свете ты не отступишь сейчас, так что перестань быть сукой и просто, блять, продолжай!       Алукард мгновение обдумывал его слова, глядя на свой пульсирующий член, которым больше всего на свете жаждал сейчас войти в охотника. Он с силой толкнул Тревора обратно на пианино и, слегка посмеиваясь, вытащил из него пальцы.       — На этот раз я вынужден согласиться с тобой.       Он держал одну руку на спине Тревора, прижимая его к поверхности пианино, в то время как другой рукой обхватывал его эрекцию. Выровнявшись, он толкнулся головкой внутрь, в приветственное тепло, закрыв глаза и не в силах сдержать вздох удовлетворения в легких. Тревор оставался неподвижным, расслабляясь и глубоко дыша, позволяя мужчине над собой проникнуть в него. Алукард медленно входил и выходил, чтобы позволить ему приспособиться к вторжению, мягко проталкиваясь с каждым разом все глубже. Одним быстрым движением он вошел до конца, упираясь бедрами в задницу, заставив комнату резонировать со звуком шлепков кожи о кожу и заработав приглушенное “О, черт, да” от охотника под ним.       — Ты в порядке? — спросил он, задыхаясь и отстраняясь от спины мужчины, чтобы дать ему немного пространства.       — Как нельзя лучше, — Тревор хмыкнул и приподнялся на локтях, — ну же, двигайся, блять.       Ему не нужно повторять дважды. Алукард ухватился за пианино обеими руками и начал двигаться внутри Тревора. Его бедра двигались медленно, короткими волнами, мужчина под ним стонал от каждого движения внутри себя.       Алукард наклонился к нему и прошептал на ухо, — что случилось? Боишься, что тебя кто-нибудь услышит?       — Я просто не хочу доставлять тебе удовольствие, видя, как ты наслаждаешься моим голосом, чертова пиявка, — огрызнулся он в ответ, ухмыляясь.       Вампир рассмеялся в ответ. Конечно, он всегда был дерзким, надоедливым засранцем. Но если Тревор продолжает его провоцировать, значит, он недостаточно хорошо выполняет свою работу. Ему хотелось услышать, как все естество Тревора разрушится под ним, и он слишком долго мечтал об этом, чтобы упустить такую возможность. Он схватил Тревора за руки и заломил их за спину, заставив сначала удивленно сопротивляться. Однако охотник быстро решил подыграть и позволить делать с собой, что он хочет, очевидно, любопытствуя с самодовольной улыбкой, все еще дергающей его губы. Так продолжалось до тех пор, пока Алукард не вошел в него на всю длину резким толчком, не оставляя между ними места, прижимаясь с головы до ног. Улыбка Тревора сменилась криком, громким и неуправляемым. Он эхом отдавался в маленькой комнате, как музыка в ушах Алукарда. Его ноги дрожали, а мускулы скованных рук напряглись в тщетной борьбе с захватом. Он ослабел и тяжело дышал, прижавшись лицом и грудью к холодному дереву пианино. Алукард медленно вышел, но тут же с силой толкнулся снова, заставляя Тревора почти лечь на рояль, ножки которого скрипели от резких толчков. Он повторял движения снова и снова, заставляя Тревора крепко зажмуриться и прижаться губами к пианино, чтобы заглушить все дрожащие стоны, которые пытались вырваться из его рта. Но его тело двигалось в унисон с каждым толчком, окрашивая зрение в белый цвет и заставляя его голову кружиться так сильно, что не потребовалось много времени, чтобы у него не хватило присутствия духа восстать против нападавшего. Это совершенно ошеломило его, бесстыдная мешанина дрожащих стонов, всхлипов и проклятий, вырывающаяся из его горла, все грубости и богохульные слова, которых Алукард никогда прежде не слышал.       Он почувствовал, как Тревор прижался к нему задницей, встретив его на полпути, и воспринял это как знак того, что он может отпустить его руки. Так и сделав, он прижался грудью к спине Тревора, чтобы не упасть. Жар, исходящий от него, звуки, которые он издавал, сосущее тепло вокруг его тела—все это бурлило в голове Алукарда. Он поймал себя на том, что вбивается в тело Тревора все беспорядочнее, облизывая и целуя соленую кожу, такую теплую на его языке. Его уши были наполнены звуком от его собственных бедер, бьющихся об задницу Тревора, от пианино, которое угрожало сдаться в любой момент со своими старыми деревянными ногами и от звука сердцебиения. Пульс охотника так громко звенел у него в голове, что он остро ощущал бешеную пульсацию крови в венах. Прямо под губами Алукарда. Он был прямо здесь, в пределах досягаемости. Ему так хотелось укусить его. Попробовать его всеми возможными способами. Пометить его.       Его совесть боролась с первобытными побуждениями, даже если они были сильнее логики и морали. Голод сводил его с ума, им овладевало чувство тоски, которого он не испытывал бог знает с каких пор. Потому что кормление было такой приятной вещью, когда он оказывался в муках удовольствия. Его вампирская природа кричала и металась в его сознании. Требуя, чтобы ее освободили, требуя, чтобы ее накормили. Страстное желание заявить права на человека, находящегося сейчас в его объятьях, всеми мыслимыми способами. Она кричала так сильно внутри него и никак не замолкала, как бы он ни боролся с ней. Но он продолжал бороться, собрав всю свою волю в кулак. Тревор был не просто отчаявшимся человеком со странным фетишем по отношению к его, Алукарда, виду, умоляющим укусить его. Тревор ненавидел вампиров. Он посвятил свою жизнь борьбе с созданиями ночи, подобными ему. Эта мысль только усилила его голод, извращенно возбужденный тем, что охотник на вампиров в его власти. Но он...он слишком заботился о Треворе, чтобы предать доверие, которое тот ему сейчас оказывал. Алукард не мог так поступить с ним, когда он находился в таком уязвимом положении.       Но он так соблазнителен, что голод вопил в отчаянной мольбе. Каждый стон и крик, сорвавшийся с губ Тревора, пронзал эту потребность внутри него. Алукард практически ощущал вкус его кожи. Он мог взять совсем немного. Просто маленький глоток. Скорее всего, Тревор даже не почувствует этого.       Его клыки удлинились, пока он спорил сам с собой, его глаза были прикованы к шее человека под ним, в то время как он продолжал грубо втрахивать охотника в жесткую поверхность музыкального инструмента. Алукард был не в силах услышать что-нибудь кроме стука сердца Тревора, отдающегося в ушах. Его рука пробралась в каштановые локоны, оттягивая голову в сторону, чтобы обнажить сладкое местечко, от вида которого у него потекли слюнки. Только небольшой укус ... просто один маленький глоток.       Острые зубы коснулись кожи на шее Тревора. Алукард почувствовал, как он напрягся, но не заметил этого. Все, что он чувствовал, — это жар, кровь, такая близкая и такая далекая, гипнотическая и ритмичная пульсация в ушах. Он с силой прикусил кожу, кровь мгновенно собралась вокруг его клыков, с силой брызнула ему в рот, когда он вытащил зубы и начал сосать, наслаждаясь тем, как она текла по его горлу, такая горькая и горячая, что заставила его дико стонать. Боже, как давно он так не ел, как давно он не потворствовал этой темной стороне своей натуры. Все происходило как в замедленной съемке, в то время как на самом деле потребовалась всего секунда, чтобы громкий крик вывел его из транса. Его глаза расширились, когда он увидел загорелую кожу под собой, каштановые волосы, капельки крови, падающие на пианино, и все это мгновенно отпечаталось в его сознании. Его рот в мгновение ока оторвался от шеи Тревора, тело застыло в ужасе.       — Я.. я... — он в шоке уставился на Тревора, который просто лежал, нерешительно касаясь пальцами раны на шее. Он не совершил попытки скинуть Алукарда с себя. Он вообще не двигался. Он просто стоял, согнувшись и тяжело дыша. — Прости...прости, я...я не...       — Все нормально, — прошептал он дрожащим голосом.       — Я не хотел. Клянусь. Прости, я не знаю, что на меня нашло, — Алукард попытался вырваться, но Тревор запустил руку ему в волосы, чтобы удержать его на месте, и в процессе оставил немного крови в его светлых волосах.       — Я не возражаю, — снова прошептал он, слегка повернул голову и посмотрел на Алукарда. — Я доверяю тебе. Все в порядке.       Алукард уставился на него в полном замешательстве. — Это все, что угодно, но не прекрасно, о чем, черт возьми, ты говоришь? Я, блять, укусил тебя, Тревор.       — Адриан, — Тревор произнес его имя, его настоящее имя, так мягко, что он замер, так ничего и не сказав, — я знаю, что ты никогда не навредишь мне, не по-настоящему. Я доверяю тебе. Можешь кусать меня сколько хочешь. Я не возражаю.— Он уронил голову на рояль и отвернулся от Алукарда, залившись краской. — Я действительно не возражаю.       Он прищурился, глядя на тяжело дышащего человека под ним, обдумывая свои слова. Он нахмурился в замешательстве, неуверенный и сбитый с толку своим пониманием ситуации. — Ты...не возражаешь или ты хочешь, чтобы я тебя укусил?       Тревор усмехнулся. — Ты слышал, что я сказал, Не заставляй меня повторять, придурок. Ну же, — он двинул бедрами навстречу бедрам Алукада и тихо застонал, — продолжай.       Алукард медленно начал толкаться снова, нерешительно, но Тревор нетерпеливо задвигался против него, подбадривая ворчливыми ругательствами. Блондин попытался выпрямиться, но рука в волосах удержала его на месте, а рот все еще был слишком близко к ране, которую он нанес, удерживая его так с определенной целью.       — Давай, — прошептал Тревор дрожащим голосом, — я знаю, что ты хочешь.       — Нет.       — Говорю тебе, все в порядке.       — Н-Нет, я...       — Укуси меня, — пробормотал он, начиная трахать себя сам членом вампира, насаживаясь на него, неудовлетворенный неуверенными толчками, которые Алукард совершал. Пальцы, сжимающие волосы уже начинали болеть, но он изо всех сил сжимал их и бесстыдно стонал. — Укуси меня еще раз.       Алукард не находил слов. Тревор Бельмонт, охотник на вампиров (из семьи передающей эти знания из поколения в поколение) хотел, чтобы вампир укусил его, пока трахал?       Ну, эта ночь дарила ему сюрприз за сюрпризом, не так ли? Это он имел в виду, когда сказал, что ему любопытно?       Он медленно наклонился к ране, высунул язык, осторожно слизывая кровь с кожи, и Тревор тихо зашипел. Алукард не мог отрицать мгновенного удовлетворения, которое это принесло ему, его более зловещее "я" завыло от радости только от этого маленького привкуса меди на языке. Его бедра беспорядочно дергались от чистого удовольствия, которое пронзило его. Рука Тревора сжалась в кулак и задрожала в предвкушении, когда он снова застонал.       — Д-давай, черт возьми. Сделай это...ах... — с его губ слетали глубокие судорожные вздохи. — Укуси меня, п-пожалуйста.       Алукард широко улыбнулся, услышав эти слова. — Что ты сказал, Тревор? Я тебя не слышу.       — Черт, пожалуйста, А-Адриан, укус-маах…у-укуси меня, пожалуйста,— повторил он громче.       Он снова лизнул кровь, наслаждаясь звуком своего имени, которое так восхитительно стонал Тревор в такой сладкой, сладкой мольбе. Он спорил сам с собой стоит ли…смог бы он сейчас остановиться. Переговоры длились недолго. Его зубы уже царапали шею охотника, кровь уже пела обещания наслаждения его языку. Голова кружилась от запаха, жары, звуков. Он потерялся во всем этом, с силой вонзившись в Тревора, когда тот зашипел, обнажил клыки и снова глубоко вонзил их в шею.       — Аааахх, твою мать! — закричал Тревор, дрожа всем телом также как и голосом. Он ударился лбом о дерево под собой, не в силах сконцентрироваться на всех ощущениях, которые навалились на него со всех сторон, так приятно запутывая его чувства. Он отбросил остатки гордости, которая у него еще оставалась, и кричал от отчаяния с каждым толчком вампира позади него, кровь хлестала из него. От этого у него закружилась голова, жар в животе усилился в десять раз, он едва осознавал, как повторяет имя Адриана. Его эрекция болезненно пульсировала, когда оргазм расколол его разум, блаженно парализуя его тело волнами. Он тщетно пытался удержаться на ногах, но, потеряв всякую связь с окружающим миром, решил положиться на Алукарда.       Вампиру удалось сохранить достаточно самообладания, чтобы не высосать Тревора досуха. Сладкие стоны экстаза наполнили его уши, когда он почувствовал, как тот напрягся вокруг него. Ему пришлось оторвать рот от шеи своего любовника, чтобы отдышаться, позволив себе выразить собственный восторг. Низко склонив голову, обхватив Тревора одной рукой за талию, а другую, сжав в кулак, он сделал еще несколько толчков, и жар внутри него взорвался. Он громко рыкнул Тревору в ухо, все его тело замерло, а потом неудержимо задрожало.Он прижался губами к шее, чувствуя кровь, собравшуюся в месте укуса, чтобы заглушить свои собственные неистовые стоны, заполняя охотника с диким спазмом и засасывая кожу там, где он высасывал кровь, чтобы придать коже вокруг укуса темно-фиолетовый оттенок. Все закончилось слишком быстро, оба мужчины вернулись на землю, задыхаясь.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только глубокими, измученными глотками воздуха. Алукард отстранился и высвободил руку из объятий Тревора. Темное, извращенное удовлетворение нахлынуло на него при виде охотника, неспособного стоять самостоятельно. Он смотрел, как тот бессильно упал на колени, отчаянно вцепившись одной рукой в край рояля, чтобы не упасть совсем. Тихие всхлипывания все еще срывались с его губ между судорожными вздохами. Алукард тоже упал на землю, в буквальном смысле приземлившись на задницу. Он медленно вытер кровь с губ рукой, наслаждаясь тем, как она стекает с пальцев, пытаясь отдышаться и отсрочить поток вопросов и смятения, которые, как он знал, последуют за этим. Он уже слышал это где-то в глубине своего сознания, но попытался еще немного побыть на волнах чистого удовлетворения.       — Я... — Тревор попытался заговорить, его сердце медленно возвращалось к более респектабельному ритму, а дыхание успокаивалось. Легкий смешок сорвался с его губ. — Возможно, в ближайшие дни меня поразит призрак моей матери за столь неуместное использование ее дорогого пианино.       Алукард не мог не рассмеяться. — И ко всему прочему с вампиром. Я полагаю, что у всех твоих предков появились достаточно веские причины отомстить тебе. И мне тоже, — он сказал это только полушутя. Осознание того, что произошло, наполнило его ужасом и тревогой настолько сильными, что он и не подозревал, что может чувствовать, напуганный предстоящим разговором, который не мог не произойти.       — С наполовину вампиром, — поправил Тревор, кряхтя и медленно поднимаясь на ноги с помощью пианино. — Одного того, что ты мужчина, было бы достаточно, чтобы мой отец отрекся от меня, — добавил он с легким презрением в голосе. Он глубоко вздохнул и выпрямился, его ноги все еще немного дрожали. Он повернулся к Алукарду, натягивая штаны, не попытавшись даже снова зашнуровать их. Откинувшись на спинку рояля, он уставился на вампира со смесью усталых эмоций. Темный синяк на шее заставил Алукарда стыдливо отвести взгляд. Не важно, что он просил об этом, и, очевидно, получал от этого слишком много удовольствия, он никогда не должен был кусать его с самого начала. Он оставался на месте, облокачиваясь на руки расставленные чуть позади, все еще голый, не потрудившийся дотянутся до своих штанов, и ждал неизбежных слов, которые последуют за этим. "Мы не должны были этого делать", "Это ничего не меняет", "Мы никогда больше не будем об этом говорить". Что-то в этом роде. Он подавил в себе странное чувство разочарования.       Тревор снова рассмеялся и, оттолкнувшись от пианино, сделал несколько тяжелых шагов в его сторону. Он позволил себе упасть на колени между ног Алукарда, запустив руки в его волосы, и прижался к его губам. Это застало Алукарда врасплох, глаза на мгновение расширились. Удивил ли его сам поцелуй или его нежность, он не мог сказать. Он осторожно опрокинул их обоих, заставив Алукарда откинуться на спину на холодный твердый камень. Вампир ответил на поцелуй нерешительно, растерянно, не зная, что и думать. Тревор отстранился спустя, казалось, целую вечность, переводя дыхание и наслаждаясь остатками медного привкуса на собственных губах.       — Все это время. Лучший секс в моей жизни просто стоял в нескольких шагах от меня, и я никогда не пользовался этим. Я чувствую себя ограбленным, — сказал он, понизив голос. Этот Богом покинутый голос, с которого все началось, размышлял Алукард. Он не мог удержаться от смеха, слишком наслаждаясь своим положением       — Это не то, что я ожидал услышать.       — А что, по-твоему, я должен был сказать?       — Что-то более обидное, полное сожалений и оскорблений. Что то, что здесь произошло, это ... — он попытался выразить словами свои чувства. Как, по его мнению, чувствовал себя Тревор. Это оказалось труднее, чем он ожидал.       Тревор глубоко вздохнул, чтобы прервать его. — Адриан, я не... — он, казалось, снова подыскивал слова, и Алукарду пришлось подавить бабочек в животе, когда он услышал свое имя из его уст. — Послушай, я ... я не...я никогда...ургх.       Он снова поцеловал его, как будто в этом было больше смысла, чем в его словах. Так или иначе, но этого было недостаточно.       — Я не очень хорош...в словах, ясно?       — Мне это хорошо известно, — подразнил он с самодовольной улыбкой (притворная обида, которую Тревор изобразил в ответ, только заставила Алукарда улыбнуться еще шире).       — Ты и я, мы не... я не ненавижу тебя, — он снова попытался выразить то, что хотел, не в силах смотреть Адриану в глаза. — Я...я ценю тебя. Как человека. Я наслаждался твоей компанией в этом путешествии больше, чем когда-либо хотел признать. Я дразню тебя и высмеиваю на каждом шагу и...провоцирую и раздражаю специально. Но это...это просто...я просто не знаю, как себя вести. Я не знаю как-я не... "хорош" в выражении чувств.       — Я тоже, — честно ответил Алукард. Ему никогда раньше не приходилось иметь дело с таким количеством долбаных чувств. — То, что ты заставляешь меня чувствовать. Это пугает меня. Невозможно описать словами насколько.       — И что именно я заставляю тебя чувствовать? Помимо дразнящего возбуждения, конечно, — спросил Тревор, нервно пытаясь перевести разговор в знакомое русло, в бесцельные поддразнивания и подшучивания.       — Я не знаю, — ответил он, глядя в голубые глаза напротив, которые в тускло освещенной комнате казались еще более серыми. Вся неуверенность и смятение, которые он видел в них, были как бы отражением его собственных чувств, и это почему-то успокаивало. — Но временами это просто ошеломляет, и было бы ложью сказать, что мне это не нравится. Даже очень. Все, что ты заставляешь меня чувствовать это просто...хорошо. Это просто...приятно.       Тревор смотрел на него так долго, что Алукард испугался, не сказал ли он лишнего. Он был слишком честен. Но через некоторое время Тревор начал смеяться, почти хихикать. Говоря это, он закрыл глаза. — Мы на суицидальной миссии, чтобы убить смертельного врага моей семьи, и я влюбился в его сына. У Бога садистское чувство юмора, — он слишком поздно осознал, что только что сказал, потрясенно смотря на Алукарда. — Я... я не...я не это имел в виду! Я не люблю тебя. Я имею в виду, я не ненавижу тебя! Очевидно, я имею в виду, после всего этого, это было бы...я хотел сказать, что ты-ты заставляешь меня... Я-я не-ургх, черт возьми…       Румянец, заливший его лицо, только усиливал его очарование, решил Алукард, наблюдая, как он борется со словами. Он сжалился над Тревором и оторвал свою голову от пола, чтобы поймать его губы своими, эффективно останавливая бессвязное бормотание.       — Ты прав. Ты так же плох в словах, как Сифа в готовке, — сказал он с улыбкой, когда отстранился, заставив Тревора усмехнуться. — Но у тебя есть и другие качества. Не волнуйся.       — Да. Очевидно, я пою как сирена. Такого рода качества, верно?       — О да, это так.       Они снова поцеловались, и Алукард начал привыкать к привязанности, которую он хранил. К чувству, которое вспыхнуло в нем без борьбы. Когда они отстранились, Тревор глубоко вздохнул с оттенком стыда в глазах. — Это... я не совсем знаю, как это вообще должно быть, — сказал он, смутно намекая на то, что произошло между ними, пытаясь говорить об этом, не называя вещи своими именами, пока еще не в силах говорить об этом вслух.       — Я тоже. Но если мы выживем...мы сможем вместе это выяснить.       — Да...для меня этого достаточно, — Тревор согласился и кивнул с улыбкой. Мягкой и теплой улыбкой. Улыбкой, в которой было столько...привязанности. Адриану придется привыкнуть к такой улыбке. На самом деле, он с радостью к ней привыкнет.

***

      — Я не могу понять! Я просто не могу! Твои предки были варварами, Тревор! Варварские ученые! Эта записная книжка непостижима! В этом нет никакой логики, оно разбросано повсюду! — Сифа громко жаловалась охотнику, находившемуся в полудреме рядом с ней.       — Тогда сходи за другой книгой. Их много. Выбери ту, что тебе больше по душе, — был его бескорыстный ответ.       — Нет! Это дневник Бельмонта, который работал над заклинанием блокировки первым! Ответ где-то в нем! Но это так непонятно! Я не могу сказать, писал ли он таким запутанным способом специально, чтобы скрыть свои исследования, или он был просто жалким подобием мага!       Тревор хмыкнул раздраженный ее жалобами. Очевидно он не понимал. Он и не смог бы понять. Где был Алукард, когда она так нуждалась в нем.       — Просто попроси Адриана помочь тебе. Вместе вы в состоянии понять, что к чему, верно? Мой мозг для этого совершенно бесполезен, — пробормотал он между зевками, словно читая ее мысли.       Подождите.       — Как ты его назвал?       — Хм?       — Алукард... ты назвал его Адрианом, — заметила она, прищурившись, когда увидела, как вспыхнули его щеки.       — Может быть, — ответил он, отворачиваясь и откашливаясь. Он натянул воротничок и поудобнее устроился в кресле. — Это ведь его имя, так?       — Ты никогда его так не называл раньше.       — Ну, а теперь назвал. И что дальше? — Спросил он, пожимая плечами и не глядя на нее. Что-то случилось? Никто из них никогда не называл его Адрианом. Тревор вообще редко называл его даже Алукардом. Всегда "вампир", "клыкастый мальчик" или "пиявка".       Пока она размышляла над странным поведением Тревора, из-за шкафов появился Алукард со стопкой книжек, возвышающейся над его головой. Он поставил ее на стол перед Сифой.       — Вот. Я нашел больше книг, ссылающихся на использование адамика в заклинаниях. Подумал, что это может помочь с тем, что ты сейчас изучаешь, — сказал он, переводя взгляд с Тревора на нее и обратно, ощущая напряженную атмосферу в комнате. — Я что-то прерываю?       — Нет. Я как раз собирался идти за тобой. Ей нужна помощь. Очевидно, мои предки — "варварские ученые", которые не умеют правильно писать, — пожаловался Тревор.       — Ты сам едва умеешь писать, так что я не удивлен, — дразнился Алукард с улыбкой.       — Я умею писать! Я просто не практиковался последние восемь лет своей жизни!       — Да, я полагаю, тебе не нужно писать, чтобы выпивать в местном баре, поэтому, конечно, ты не почувствовал необходимости практиковать такую вещь.       Они занимались своими обычными насмешками и провокациями, заставляя Сифу глубоко вздохнуть. Нет. Ничего не изменилось. Почему она подумала иначе. Они будут стоять над трупом Дракулы, и эти двое все равно будут препираться друг с другом.       — Я не называю тебя идиотом, клянусь. Я просто говорю, что ты здесь гораздо менее образован. Я скорее называю тебя некультурным, — Сифа услышала, что сказал Алукард. Она пропустила часть разговора, но опять же, не похоже, что ей нужно было и дальше слушать их детскую перепалку.       — Об этом я ничего не знаю. Я имею в виду, это зависит от точки зрения, — он дьявольски улыбнулся вампиру. — J’ai quand même réussi à garder la capacité de parler une langue sans jamais la pratiquer après mes douze ans, ça compte pour quelque chose non? Et puis au fond, ça fait mon charme. Je suis peut-être un peu stupide, mais ça m’évite de me gonfler la tête comme un certain vampire que je connais.       Сифа смотрела на Тревора широко раскрытыми глазами. Что это было? Это что...французский? Почему это вышло изо рта Тревора?! С каких это пор он говорит по-французски?!       Она увидела, как Алукард напрягся, глядя на охотника со странным выражением в глазах, которое она не могла определить. Он...покраснел?       — Следи за своими словами, Тревор. Никогда не знаешь, что обернется против тебя и укусит за задницу, — сказал он низким, хриплым голосом, — когда меньше всего этого ждешь.       Что он вообще говорит? В этом нет никакого смысла! И с каких это пор Алукард называет Тревора...Тревором?       — Точно. Обещания, обещания, — Тревор рассмеялся, и смех его прозвучал так провокационно, что Сифа нахмурилась еще больше. Он встал со своего места и повернулся к ним спиной, пренебрежительно махнув рукой. — Оставляю вас, придурков, с вашими пыльными книгами. Пойду, вздремну. Что-то не дает мне спать по ночам в эти дни.       Алукард усмехнулся словам охотника, сел рядом с Сифой и взял наугад какую-то книгу. Она не позволила ему погрузиться в нее, глядя на него с таким смущением, что едва удержалась от крика: "Что, черт возьми, все это значит?"       — С каких это пор ты называешь его Тревором? — Это то, что она спросила, вместо того, что действительно ее волновало, чувствуя dejàvu при этих словах.       — Я… — он посмотрел на нее и заколебался. Да, это определенно был румянец на его лице. — Это... его имя, не так ли?       Она еще больше прищурилась, требуя объяснений, но он закашлялся и снова сосредоточился на книге, избегая встречаться взглядом с Оратором.       Что-то изменилось. Определенно.