Пой для меня

Скрип-скрип, скрип-скрип. Это шаги за соседней стенкой. Там живёт студент-математик, и каждую ночь он пытается доказать теорему Небера о взаимодействии пространства и поля. Когда докажет — спору нет, сразу же переедет в двухэтажный особняк, получит Берхайеровскую премию и кафедру в Мидгарском университете, а пока только ходит по рассохшимся половицам, дерёт себя за вихры, решает в уме дифференциальные уравнения и надеется, что вот-вот увидит самый кончик загадки. Днём ему напрягать мозги недосуг: надо высыпаться на лекциях, отвечать что-то на семинарах и спорить с друзьями о тяжёлом роке и внешней политике; вечером и утром он подрабатывает в магазине, чтобы заплатить за комнату и купить себе немного дрянного кофе и макарон: ночные бдения тоже требуют подзаправки. Ночь для него — не друг, а, скорее, союзник. Она понимает это и не навязывается в собеседники.  Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп. Скржш-ш-ш-ш.  Сосед сверху уже два года страдает бессонницей. Глубокий старик, он спит не больше трёх часов в сутки; читает все книги, которые ему удаётся достать; выписывает журналы и ворует газеты из ящиков. Подошвы его кожаных тапочек вечно полуоторваны, зато ноги пока ещё действуют — он любит пересаживаться из кресла в кресло (их у него целых шесть), и если до рассвета не пересядет раз сорок, считает, что обленился. Ночь он не любит. Взаимно: с такими не поболтаешь. И незачем.  Дзынь!  Внизу обитает пьяница, бывший актёр, не желающий признаться себе, что давно уже алкоголик. Наливается дешёвым вином, чокаясь с зеркалом и произнося в уме бесконечные монологи, заученные ещё в театральной школе; проспавшись, уходит шататься по приёмным антрепренёров и клянчить в долг у бывших товарищей. Ему всё равно, ночь на дворе сейчас или день, поэтому ночь его просто не замечает.  Бабах! - Ай, проклятая! Больно! Пожилая дама из квартиры напротив очень боится воров — она ставит везде крысоловки и постоянно забывает, где именно. Дама даёт деньги в рост и думает, что её непременно ограбят, но взломщики почему-то не появляются, зато крысоловки срабатывают исправно. Особенно если наступаешь босой ногой на пружину, шарахаясь в темноте: дама изрядно скупа и экономит даже на лампочках. Ночь с ней не ссорится, но и не признаёт за свою. Так порядочнее.  Хлоп! Щёлк-щёлк-щёлк.  Сосед справа ужасно боится простыть и всегда вскакивает среди ночи, чтобы проверить, закрыта ли форточка. Он, не веря глазам, предпочитает сначала потыкать пальцем в щеколду, потом распахнуть форточку настежь, с грохотом захлопнуть её и три раза повернуть пипочку на задвижке. Ночь с ним не разговаривает: она не любит мнимых больных и невротиков.  Тик-так, тик-так. Это железный будильник в квартире, где спит молодой человек двадцати двух лет от роду. Стрелка звонка стоит на семи часах; будильник — на тумбочке, тумбочка — возле кровати. В шкафу висит новый костюм; старенькие ботинки с подклеенными подошвами надраены ваксой до жирного блеска; чистая белая рубашка лежит на стуле; носки вместе с галстуком валяются на ковре. Через пять с половиной часов молодой человек вскочит с постели, торопливо пробежит в ванную комнату, наскоро побреется и умоется, забудет позавтракать и во весь дух понесётся в тридцатый полицейский участок. Он — следователь, только что закончивший академию, утром начнётся его самый первый рабочий день.  Ночь ему немного симпатизирует. Слушает с ним пластинки; когда он поёт - не морщится от его фальшивого баритона; отлично помнит, кто написал про кирпич в стене, «Стремянку на небеса», «Туман над озером» и «Сигару?»; частенько листает страницы «Музыкального вестника», забытого им на диване, разглядывая гитары, бородатые лица и длинные волосы. Ей хочется знать о нём всё.  Она бы с удовольствием выбрала кого-нибудь другого из обитателей дома номер сорок два по бульвару Синих Параллелепипедов, но уж так получилось. Другие ей не подходят.  Ночь вглядывается в лицо спящего человека и осторожно вылезает в окно. Сейчас она сядет на крышу, посчитает фонари и закурит, опустив туман на узкие, серые улицы.  * * * * * Девчонка визжала на одной ноте, безобразно распялив рот и вытаращив глаза. Поначалу дворник подумал, что девчонку укусила собака господина Леона, мерзкий шпиц, обожающий хватать прохожих за щиколотки. Пару раз встряхнув дурёху за плечи, дворник прошипел ей в самое ухо: - Заткнись, а то хуже будет! Девчонка не унималась, дрожала как в лихорадке и всё тыкала пальцем куда-то себе за спину.  - Подумаешь, собачка тяпнула, - пытался успокоить её дворник. - Иди к мамаше, она тебя живо перевяжет и приложит примочку.  - Не-не-не... не собака, - икая, выдавила девчонка. - Силы небесные, кто же тогда? - Там... там девушка... - Какая ещё девушка? - Мёртвая... - просипела девчонка, закатила глаза и потеряла сознание.  Дворник переглотнул, оставил девчонку лежать на асфальте и со всех ног бросился в подворотню.  Господин Мэттью Джеймс Стокер, начальник тридцатого полицейского участка, грел над калорифером озябшие руки и мечтал о кружке горячего кофе. С пенкой, с коричневым сахаром, с ложечкой рома и обязательно сваренного на песке в медной жаровне, подаренной ему друзьями на пятидесятилетие. Но жаровня стояла дома, под бдительным присмотром жены, считавшей, что много кофе пить вредно, поэтому господин Стокер был хмур, неприветлив и откровенно несчастен.  За неимением лучшего пришлось удовольствоваться тёмной бурдой из кофейного автомата. Бумажный стаканчик, как назло, протекал; господин Стокер, испачкав ботинки и брюки, успел проклясть всё на свете, включая погоду, супругу и утреннее дежурство.  В довершение всех бед, сегодня к нему в отдел должны были прийти новенькие. Два «птенчика», как он презрительно называл всех юнцов, только что закончивших академию, распоряжением комиссара полиции приписанные именно к его многострадальной «тридцатке». Слов нет, детективы в Седьмом секторе не задерживались, но зачем присылать к нему глупых детишек? Неужели во всем городе Мидгаре не нашлось, кроме них, ни одного приличного полицейского?  Вылив то, что осталось в стаканчике, в большую красную кружку, господин Стокер брезгливо сморщился и всё-таки отхлебнул. Кофе вонял жжёной резиной, горчил и был отвратительно тёплым.  В дверь постучали. Сердито буркнув: «Войдите!», господин Стокер грохнул на стол ни в чём не повинную кружку, достал папиросы и с неприязнью уставился на долговязую фигуру в дешёвом сером костюме.  - Ну, что такое? - Доброе утро, господин капитан. Детектив третьего класса Ливермор, меня назначили к вам в участок. Для начала господин Стокер неторопливо оглядел мальчишку с головы до ног, потом уже посмотрел на его физиономию. Так, чёрный залоснившийся галстук завязан самым простым узлом, чёрные ботинки явно не первой молодости, хоть и начищенные до блеска; бежево-серый плащ, перекинутый через левую руку, явно знавал лучшие дни; белая рубашка куплена на распродаже: такой фасон воротничка — с чересчур длинными уголками и без петличек - вышел из моды ещё в позапрошлом году. Ярко-каштановые лохматые волосы, живые карие глаза, широкий подвижный рот; сам новичок худоват, а стоит прямо, по-военному — то ли инструктор по строевым занятиям попался толковый, то ли просто не знает, как себя держать и поэтому предпочитает не шевелиться. Всё, портрет составлен. Итог: дурак молодой, обыкновенный, амбициозный.  - И чем думаете заниматься, молодой человек? Надо же, ни секунды ведь не промедлил. Сразу ответил: - Насколько я понимаю, здесь расследуют преступления. Ну, этим я и займусь. - Во-он что... - настроение у господина Стокера сразу улучшилось. - И как именно? - А как повезёт.  Нет, этот новенький слишком самоуверен. Надо бы сбить с него спесь.  - Стало быть, отправляйтесь в приёмную. Посидите там с недельку, попринимайте жалобы от потерпевших.  - Но я же детектив, какая приёмная? - моментально вознегодовал наглый мальчишка. - Кошечек, что ли, пропавших искать? Или девок избитых слушать? Я же не постовой полицейский! - Вы пока что ещё никто, - с достоинством припечатал господин Стокер. - Вот раскроете с дюжину дел, тогда и посмотрим, кто из вас выйдет.  Этот, - как его, Ливермор? - озадаченно насупился и промолчал.  - Да не горюйте вы так, детектив, - господин Стокер решил подбавить в голос отеческих интонаций. - Все мы с чего-то начинали. Сами знаете, наш Седьмой сектор богат на всякие неожиданности. Глядишь, и подвернётся вам что-нибудь стоящее... Хлопнула тяжёлая входная дверь участка, по коридору кто-то пробежал, потом остановился у кабинета — видимо, выдохнул, - и осторожно стукнул костяшками пальцев по деревянной филёнке.  - Входите, входите, - мучения господина Стокера никак не желали заканчиваться. На пороге возник второй новенький. Костюмчик побогаче, плащик поэлегантнее, ботинки модные, перчатки кожаные. Лицо правильное, привлекательное, глаза... Глаза красные. Редкий цвет, ничего не скажешь. Волосы чёрные, растрёпанные. Шея длинная, тощая; на подбородке два пореза от бритвы: проспал, наверное, вот и заработал царапины. М-да, какой-нибудь вьюноша из хорошей семьи, пошедший работать в полицию наперекор воле папаши. Видали таких, знаем. В общем, достойный напарник этому Ливермору: молодой, глупый, к жизни не приспособленный.  - Здравствуйте, господин капитан, - радостно выпалил появившийся. - Меня зовут Винсент Валентайн, я детектив третьего класса. Когда приступать к обязанностям? Мэттью Джеймс Стокер достал папиросу, неторопливо выдохнул дым и вежливо протянул: - А вам сейчас ваш приятель всё объяснит. Свободны, господа детективы.  Валентайн недоуменно воззрился на Ливермора, поморгал, поклонился и вышел. Ливермор хотел было открыть рот, но, к счастью, передумал и просто ушёл, не забыв закрыть дверь.  «Пусть поторчат на пару в приёмной, послушают, поварятся в нашей кастрюле. Глядишь, поумнеют, перестанут считать, что мы тут зарплату просто так получаем. Раз — и готово: улики нашёл, виновного арестовал, допросил, признания выбил. Сам знаю, как в академии учат: все преступники идиоты, все свидетели врут, на месте преступления первым делом нужно искать окурок, собаки не лают лишь на знакомых, бедняков не убивают, риск — благородное дело, детектив всегда умнее убийцы». «Нет, ребятушки, всё не так», - пространно размышлял Мэттью Стокер, стряхивая пепел в кружку с окончательно остывшим кофе. - «Поработаете с годик — сами поймёте. Или сбежите от нас подобру-поздорову, какому-нибудь частному детективу в подручные. А может, магазинчик спорттоваров откроете». Начальник тридцатого полицейского участка вовсе не считал себя самым сообразительным и везучим. Как-никак, пятьдесят три года, шесть пулевых, два ножевых и всё ещё капитан, хотя давно уже мог стать майором или, чем чёрт не шутит, полковником. Зато всех подозрительных в своём районе знает наперечёт, сразу поймёт, кто набедокурил, свои или чужие, залётные. И гордится, что может понять характер по первому впечатлению, поэтому только сейчас берёт в руки папки с личными делами двух новичков. Это, можно сказать, его пунктик — сначала смотреть на человека, потом читать, что о нём понаписано.  - Вельд, а Вельд? А почему он нас — и в приёмную? - Винсент, когда узнал, где они проведут всю неделю, тоже ничуть не обрадовался.  - Кофе у него был плохой.  - То есть? - Растворимый, из автомата, - рассеянно пояснил Вельд, ища по карманам плаща зажигалку. - Если бы ты такую дрянь выпил, вообще на людей бы кидался. Давай покурим и пойдём искать, где тут у них кафешка. Я позавтракать не успел. Да, а ты что опоздал-то? - Да понимаешь, мы с Лили утром как проснулись, так и поссорились... - Ага, и потом час мирились. - Вроде того. Сам же знаешь, какая она вся трепетная и нежная, мозги кружевные, слова ей не скажи — сразу же обижается.  - Ясно. Шевелись давай, я чертовски проголодался.  «Эх, ну-ка, глянем, кто мне достался. Так, Вельд Амброзиус Ливермор, место рождения - Кальм, двадцать два года, холост», - читал про себя Мэттью Джеймс Стокер, придерживая пальцем серые машинописные листы с затёртыми уголками. - «Отец: Никола Ливермор — что? Майор полиции, следователь по уголовным делам, Кальмский департамент расследований? Убит в 1974 году при исполнении, посмертно награжден Серебряным Крестом? Ничего себе папенька у мальчугана! Не удивительно, что сынишка пошёл по его стопам: хотел доказать, что не хуже. Ладно, с этим понятно, а второй у нас кто?» «Винсент Валентайн, место рождения — Нибельхейм, тоже двадцать два года, холост. Отец: Гримуар Валентайн, профессор, известен рядом открытий в области генетики и медицины, ныне покойный. Умер в 1977 году — надо же, эти двое прямо близнецы по части папаш! - при невыясненных обстоятельствах. Мать: Нойза Валентайн, в девичестве Морли, практикующий врач- диетолог. Ну, в общем, как я и думал — один с амбициями, другой с претензиями. Знать бы ещё, кто в этой паре сообразительнее...» Пока двое друзей, сидя за колченогим столиком в неуютной кафешке с нелепым названием «Сытый папа», поглощают разваренные сосиски с чёрствыми булочками и запивают их жидким чаем, надо рассказать и о них самих, а заодно пролить свет на уже упомянутые, но пока немного непонятные моменты. Начнём с первого молодого человека — с Вельда Ливермора.  Живёт он в доме номер сорок два по бульвару Синих Параллелепипедов. На деле это никакой не бульвар, а мощёная, тесно застроенная улочка, вовсе не предназначенная для прогулок. Прозывается она так из-за цвета и формы брусчатки: у проектировщика взыграла фантазия и он, вероятно, решил, что синие прямоугольники под ногами будут смотреться очень и очень таинственно. Домов на ней много, и почти все они принадлежат одному и тому же застройщику — Электрической и Энергетической Компании Шин-Ра. По соседству с сорок вторым домом расположены универсальный магазин, булочная, где каждое утро пекут свежие рогалики с сахарной пудрой, молочная, куда Вельд иногда забегает, чтобы купить себе сыру и масла; химчистка, откуда постоянно пахнет какой-то гадостью, поэтому Вельд всегда старается обходить её стороной, а также два бара - один пивной и один обычный.  Да, бульвар Синих Параллелепипедов находится почти что на границе Седьмого и Восьмого секторов, потому и считается вполне приличным местечком. Тут в основном живут мелкие служащие, владельцы крохотных мастерских, пенсионеры, существующие на ренту, да студенты, подрабатывающие там и сям, чтобы заплатить за учёбу. Происшествий, конечно, хватает, но где их нет? Разве что в пустыне, и то сомнительно: там тоже бывают люди.  Вельд поселился в сорок втором доме почти что пять лет назад. Он очень хотел стать детективом, таким же хорошим, как и его отец, а кто в семнадцать лет не мечтал покорить большой город? Вельд исключением не был, поэтому уехал из Кальма в Мидгар и тотчас же поступил в полицейскую академию. Вне конкурса: имя Никола Ливормора тогда ещё было у всех на слуху, и его сына без особых усилий зачислили на первый курс прямо в середине учебного года. Нужно добавить, что немалую роль в этом сыграл шеф полиции Мидгара, господин Клод Рейвенштиль, когда-то начинавший свою карьеру вместе с Никола Ливермором и никогда не забывавший старого приятеля, вместе с которым частенько пивал коньяк и наведывался в гости к девицам. Своим продвижением по службе Никола Ливермор был обязан именно Рейвенштилю, о чём всегда вспоминал с плохо скрываемой гордостью и старался внушить сыну почтение к этому, по его словам, замечательному детективу и человеку.  «Клод любого убийцу насквозь видит», - говорил, бывало, Никола Ливермор, - «От его глаза не скроешься, крутись ни крутись. Богатый, бедный — ему всё равно, он никому спуску не даст. Настоящий полицейский, хоть и на высокой должности!» Вельд ему, конечно, верил, но про себя кое-что отмечал. Например, то, что всем в Мидгаре заправляла корпорация Шин-Ра, а стало быть, шефу полиции волей-неволей приходилось подстраиваться под неё, чтобы не потерять своё место.  Господин Рейвенштиль принял Ливермора-младшего очень любезно. Угостил отличным обедом; посоветовал сразу искать подработку: деньги, оставшиеся на счету отца, лучше пока приберечь, а стипендия в академии маленькая; представил сына старого приятеля коллегам и рекомендовал его как очень сообразительного будущего детектива; помог найти более-менее неплохое жильё, да и в дальнейшем присматривал за Вельдом почти как за собственным родственником. Дело в том, что у шефа полиции была взрослая дочь, пару месяцев назад благополучно вышедшая замуж за адвоката и уехавшая вместе с ним в Коста-дель-Соль, и Клоду Рейвенштилю больше некому стало читать наставления. Тут как раз подвернулся молодой человек, не совсем уж чужой и явно нуждающийся в отцовской заботе — в общем, Клод Рейвенштиль иногда приглашал Вельда в гости, рассказывал ему полицейские байки, учил, как правильно проводить допросы подследственных и не забывал напоминать о нём академическому начальству.  Оставим пока городского шефа полиции в покое и вернёмся в дом номер сорок два. Это не совсем ещё дряхлое, но пожилое двухэтажное здание, выкрашенное в бледно-жёлтый цвет, с коричневой железной крышей, тремя подъездами и удивительно ржавыми водосточными трубами. Порой кажется, что потоки дождя должны хлестать из них не снизу, а наподобие паркового фонтана — во все стороны сразу, да ещё с высоты. На окнах стоят горшки с геранью и фикусами, у подъездов на лавочках судачат старушки, в крохотном внутреннем дворике гуляют мамаши с детьми и собаки с хозяевами.  Лестницы в доме деревянные, скрипучие, вытертые ногами до жилок. За изрезанные надписями перила лучше не хвататься, иначе рискуешь всадить занозу в ладонь; чердачная дверь всегда закрыта на два амбарных замка; в подвале жители дома устроили для себя сараи и хранят там картошку, связки журналов и банки с соленьями. Перед каждой дверью лежит резиновый коврик: у кого новенький и тщательно вымытый, у кого — пыльный и рваный. Почтовые ящики запираются, но если вовремя не вынуть газеты, они таинственным образом исчезают; жильцы подозревают, что у кого-то есть все ключи, а выследить вора никак не могут: то им недосуг, то неохота с ним связываться. Подъездные окна всегда разбиты, трещины в них аккуратно заклеены полосками белой бумаги; на подоконниках стоят жестянки из-под консервов, полные окурков и пепла; батареи вечно текут, поэтому замотаны порыжелыми, заскорузлыми тряпками.  В подъезде стойко держится запах табака, кошек, тушёной капусты и кипятящегося белья. Иногда, по праздникам, капусту сменяет аромат плюшек с корицей, печёных пирогов, поджаренных жирных колбасок и домашних песочных пирожных с клубничным повидлом, молотыми орехами и вкуснейшим сливочным соусом.  Квартира, в которой обитает Вельд, расположена на первом этаже. Номер три — как войдёшь, так она дальняя справа. Правда, Вельд снимает в ней только одну комнату, зато в другой живёт мышь Красотка, маленькая и шустрая. Она появилась там неожиданно: как-то раз Вельд пришёл домой поздно ночью и услышал, что в пустой соседней комнате кто-то скребётся. Прокравшись на цыпочках, он осторожно приоткрыл дверь и увидел Её. Мышь сидела на половицах, сосредоточенно грызла кусок обоев, держа его в крохотных розовых лапках, и совсем не испугалась, когда Вельд засмеялся. Угостившись принесённым куском рогалика, она махнула хвостом и убежала в дырку под плинтусом. Вельд назвал мышку Красоткой, притащил ей для гнезда старые брюки и даже иногда разговаривал с ней, когда молчать было уже невмочь, а Винсент, его лучший друг, долго не заходил к нему в гости.  Иногда Красотка пропадала на несколько дней, а немногим позже начинала толстеть и вскоре рожала мышат. Вельд, глядя на копошащиеся комочки, каждый раз сокрушённо вздыхал и говорил: «Даже у тебя, Красотка, есть мыш, а я всегда один-одинёшенек...» Правда, эти слова не мешали ему крутить романы с очередными подружками и ходить с ними по барам и кинотеатрам на последний сеанс, после которого обычно появлялся в своей комнате разве что следующим вечером.  Подрабатывал Вельд ночным сторожем в нотариальной конторе. Нотариус не доверял банкам, отданные ему на хранение бумаги и ценности запирал в большой сейф и ужасно боялся, что однажды его ограбят. Работёнка была скучная, зато давала пусть небольшие, но деньги, и позволяла всю ночь спать без зазрения совести, чем Вельд три раза в неделю беззастенчиво пользовался и считал, что устроился очень и очень неплохо. В конце концов, на жизнь, девушек и Красотку ему хватало и тех грошей, которые платил ему трусливый нотариус, а надрываться грузчиком или кочегаром — увольте, он не для этого учится.  В академии Вельд был на хорошем счету, инструкторы то и дело ставили его в пример всему курсу и всегда говорили, что из него, несомненно, получится неплохой полицейский. К тому же, он обладал и ещё кое-чем — очень чутким, пожалуй, даже необыкновенным обонянием и превосходной памятью на всевозможные запахи. Если окна были закрыты, Вельд без труда различал, кто из его сокурсников побывал в комнате, а встретившись с любым из них, мог определить, как у того дела с девочками и сколько раз в неделю он меняет носки и рубашки. Конечно, это умение доставляло Вельду определённые неудобства, но как приятно было хвастаться им перед какой-нибудь Нинетт или Полли! Девушки сначала не верили, потом радостно визжали, хлопали в ладоши и гораздо быстрее соглашались на свидание, вечерний поход в кино и всё, что из этого следовало.  В комнате Вельда стоит большая двухспальная кровать, накрытая синим плюшевым покрывалом; порядком обшарпанная тумбочка с тремя ящиками — двумя маленькими и одним не очень; древний шкаф для одежды с позеленевшими витыми медными ручками, обитыми в серединке залоснившейся кожей; потёртый, полуразвалившийся узкий диван в серую и чёрную клеточку; круглый стол на пузатых ножках и два деревянных стула с гнутыми спинками. Занавески зелёные, окна немытые. На полу лежит когда-то синий ковёр с рисунком из листьев и палочек, на стенах выцветшие блёкло-голубые обои в крупный лазурный цветок, с потолка свисает пятирожковая люстра. Светит она в три рожка: патроны в остальных не работают, а поменять их Вельду мешает обычная лень. Убирается он не часто, примерно раз в месяц, зато когда наведёт порядок, считает, что изрядно перетрудился и надо бы дать себе передышку, поэтому с удовольствием снова начинает захламлять свою комнату. Да, ещё у Вельда есть телевизор, радиоприёмник и пара действительно дорогих, хороших вещей — катушечный магнитофон вутайского производства и проигрыватель для пластинок. Яркие бумажные конверты и пластмассовые коробки постоянно валяются по всей комнате: Вельд любит, чтобы всё было под рукой и злится, когда сразу не может найти что-то нужное. В его комнате пахнет застарелым сигаретным дымом, одеколоном, пылью и хвойным освежителем воздуха. Картонную ёлочку, пропитанную едкой сосновой вонью, подарил бывший однокурсник, страстный любитель машин, в надежде, что Вельд всё-таки сдастся и приобретёт себе хотя бы десятилетнюю развалюху. Когда Вельд закончил академию, первым делом купил себе новый костюм. В нём-то он и пришёл в тридцатый полицейский участок, резонно считая, что при знакомстве с начальством надо выглядеть как можно лучше. Накануне Вельд допоздна засиделся, без конца слушая новый альбом «Глубокого Лилового», поэтому проспал и остался без завтрака. Сейчас он ест сосиски в компании своего лучшего друга, Винсента Валентайна, и взахлёб рассказывает ему, как вчера провёл вечер. Винсент Валентайн живёт... нет, нам придётся отложить рассказ о втором молодом человеке, потому что друзья уже дожевали последнюю булочку, допили всё, что было в стаканах и быстро-быстро ушли из кафе «Сытый папа». На часах уже без четверти девять, ровно в девять должна открываться приёмная. Проследуем же за Вельдом и Винсентом, и посмотрим, где им придётся работать. * * * * * Оказалось, что Вельда с Винсентом уже ждали. На невысоком приступке, у самой двери в приёмную, переминался с ноги на ногу и нетерпеливо озирался плотный лысеющий старик, одетый в короткую ватную куртку, высокие грубые сапоги и потёртые красные брюки. Увидев наших друзей, старик бросился к ним, торопливо бормоча на ходу: - Ой, несчастье-то какое, господа полицейские, ой, несчастье! Сколько лет работаю, никогда такого не видел. Я ведь что, я стоял, а она как завизжит! Я подумал, что её собачка тяпнула, а она говорит — там девушка мёртвая. И в обморок — бац! Я пошёл, посмотрел. А там лужа крови во всю подворотню, стена вся в крови, и она возле неё лежит, бедолага! - Позвольте, кто визжал и кто лежал мёртвой? - осведомился вежливый Винсент. - И для начала хотелось бы знать ваше имя. - Я Грегори Миллс, дворник из одиннадцатого квартала. Скорее пойдёмте со мной, сами всё увидите. И девчушку, которая голосила, и покойницу, и кровищу. Ох, горе-то какое, двадцать лет и ни разу, ни разу! Вельд и Винсент переглянулись. Надо же, в первый день — и такая удача! Прямо-таки аттракцион неслыханной щедрости.  Эх, повезло! * * * * * Грегори Миллс, то и дело оборачиваясь, чтобы поглядеть, не отстали ли от него господа полицейские, и бубня себе под нос о двадцати годах службы без происшествий, всё ещё ведёт Вельда и Винсента по кривым проулкам Седьмого сектора, поэтому у нас есть время продолжить разговор о шефе полиции Мидгара, а заодно и выяснить причину такой необыкновенной прозорливости самого обычного дворника. Не каждый знаток сразу определит детективов в двух молодых людях, только что подошедших к участку и мирно беседующих между собой.  Так вот, о Клоде Рейвенштиле. Этот пожилой знаток человеческих душ, спросив Вельда, где он хочет работать после окончания академии и получив ответ: «А что, в Центральном Департаменте нельзя?», деликатно улыбнулся, налил им обоим по чашечке горячего, свежего чая и сказал самым что ни на есть безразличным тоном: - В Центральном Департаменте тебя сожрут и не поперхнутся. Для начала я отправлю тебя в Седьмой сектор. Сам знаешь, какой там разгул преступности — у тебя будет возможность проявить себя в лучшем виде. Отыщешь пяток пропавших детишек и десяток бандитов, расследуешь пару-тройку убийств, потом найдёшь какую-нибудь жену-отравительницу или ревнивого дурака, зарубившего топором свою подружку за то, что она его бросила. Если за год заработаешь приличный послужной список, в чём я ничуточки не сомневаюсь — сразу переведу тебя детективом в Центральный.  Вельд, насупившись, крутил на столе чайное блюдце, разрисованное стеблями тростника и черноклювыми белыми цаплями. Распутывать дела под Плитой совсем не то же самое, что в верхних четырёх секторах; к тому же, ему совсем не хотелось терять целых двенадцать месяцев в заштатном полицейском участке.  - Да не горюй ты так, я же тебя не абы к кому отправляю, - потрепал его по плечу Клод Рейвенштиль. - Там есть такой капитан Мэттью Стокер, умнейший и опытный дядька. Мне, между прочим, придётся попотеть, чтобы он тебя в штат зачислил: он выпускников вообще не берёт, считает, что меж ушей у них один ветер, а если и появляются мысли, то исключительно о девушках, машинах и пьянках. Зато Мэттью тебя многому научит, если будешь прислушиваться. Хороший наставник, не сомневайся.  - А Винсент? - тоскливо заикнулся Вельд. - Его-то куда? - С тобой пойдёт, разумеется, - успокоил его шеф полиции. - Стокеру всё равно двоих детективов надо, он недавно докладную мне подавал.  - Ну тогда ладно, - повздыхал Вельд. - Как-нибудь год протянем. - Смотри у меня, не шали, - Клод Рейвенштиль шутливо пригрозил ему пальцем. - Никаких вольностей на дежурствах! Выпивка — дома, девочки — дома, музыка — тоже дома.  Вельд даже обиделся. Поджал губы, сощурил глаза и гордо отчеканил: - Ну знаете, господин Клод, если вы всерьёз, то я ничем не заслужил такого к себе отношения.  - Знаю, знаю, потому и ворчу. Ты способный, но страшно ленивый. Мог бы, между прочим, и на «отлично» учиться, да не хотел себя утруждать.  - Больно мне надо! - Думаешь, что отличники потом никем не становятся? - Ещё бы!  - Да, тут ты прав, - Клод Рейвенштиль невольно улыбнулся, вспоминая себя самого. - Главное — чтобы котелок варил в любую погоду. Ты мальчик умный, перед тобой большое будущее, если ты его сам себе не загубишь.  Вельд только фыркнул. Какой болван станет ломать свою жизнь из-за девушки или лишней бутылки виски? Может, такие и есть, но это явно не он. И не Винсент.  - Да, кстати, - спохватился его собеседник. - Деньги-то не нужны, выпускник? - Нет, господин Клод, я как-нибудь обойдусь.  - Точно? - Определённо.  - Тогда иди и покажи мне, как ты умеешь работать.  Вельд расправил плечи, поблагодарил господина Рейвенштиля за чай, откланялся и побрёл в гости к Винсенту, радовать друга чудесным началом карьеры. Винсент сначала немного расстроился, а после, подумав, сказал Вельду, что шеф полиции - старый замшелый пенёк, недоверчивый, косный и неприятный. Но ничего не попишешь, он их начальник. Стало быть, придётся смириться и двигать в тридцатый полицейский участок; слушать там нудные разглагольствования этого Стокера, кивать на каждое его слово, и вообще, целый год производить на всех хорошее впечатление, иначе прощай, мечта о месте в Централке, здравствуй, мрачная жизнь неудачника.  Вельд, конечно же, с ним согласился. Поэтому, отпраздновав своё назначение бутылкой сухого красного и запечённым седлом барашка, наши друзья разошлись по домам, чтобы на следующее утро встретиться в кабинете Мэттью Стокера и осознать, где они проведут всю неделю.  Дворник Грегори Миллс не был великим гадателем или докой по части определения профессий. Ему просто хотелось поделиться увиденным, и двое молодых людей, споро шагающих к двери приёмной «тридцатки», показались дворнику весьма подходящими кандидатурами. Он был настолько растерян и поражён, что, без сомнения, начал бы разговор с любым, кто имел несчастье оказаться поблизости. Волею случая, Грегори Миллсу несказанно повезло: его действительно выслушали детективы. Не медля, они пошли за ним осматривать место последнего пристанища жертвы; дворник откровенно радовался и лелеял надежду, что досадное происшествие в его квартале больше не повторится. По крайней мере, в ближайшие десять лет.  Дорога оказалась длинной; дворник, чтобы срезать путь, несколько раз заводил Вельда и Винсента в узкие проходы между домами, как назло, перегороженные мусорными машинами или экскаваторами, роющими траншеи. Наконец впереди показался дом, возле которого, по словам Грегори Миллса, лежало тело убитой девушки.  Трёхэтажный, приземистый, серый и грузный, он приветливо размахивал занавесками, хлопал дверями подъездов и ежеминутно прислушивался к голосам говорящих. Если его расспросить, можно узнать немало интересных вещей: кто здесь жил, кто скончался, кто и поныне здравствует, аккуратно внося квартирную плату, кто каждый день возвращается ночью, кто собрался переезжать и целыми днями пакует пожитки; что снилось сегодня малышке из пятой квартиры, о чём думают старики, почему голуби не любят залетать в открытые окна. Но люди никогда не разговаривают с домами, вот и остаются в неведении.  Время добрых сказок закончилось. Наступил черёд злых.