Пой для меня

Покойница лежала у самой стены. Навзничь, головой к выходу из переулка. Вытравленные до белизны пергидролем, завитые «шестимесячной» короткие волосы; густо накрашенные ресницы; на побелевших щеках конфетно-розовые румяна; слишком красная помада, испачкавшая подбородок... Нет, не помада. Это кровь, натёкшая из разрезов у рта. Казалось, что мёртвая смеётся над своей смертью и людьми, стоявшими возле неё.  Её голубые глаза открыты, один залит кровью из раны на лбу, другой слепо смотрит в низкое небо. Короткое чёрное платье задралось почти что до пояса, выставляя напоказ прозрачные кружевные штанишки и широкие резинки разорванных на коленях чёрных чулок. Дыры на чулках похожи на маленькие жадные пасти. Правая нога обута в туфлю — остроносую, красную, новенькую; высокий каблук грубо сломан, верхняя часть его всё ещё крепится к блестящей подошве со следом магазинного ценника, а нижняя едва держится на обрывке растянутой кожи. Левая нога босая, со «стрелкой» на большом пальце. Руки в глубоких порезах: верно, несчастная изо всех сил старалась оттолкнуть от себя нож убийцы.  На кирпичной серой стене засохшие тёмные брызги и размазанные отпечатки ладоней.  В луже крови валялась лакированная белая сумка. Даже не сумка, а, скорее, большой кошелёк на золочёной цепочке, с потёртым замком и прицепленной к ручке меховой кошечкой-сувениром. Этот жалкий, промокший насквозь клочок меха невольно притягивал взгляд — каждый, кто его видел, сразу же начинал раздумывать, сколько времени нужно было игрушке, чтобы вот так пропитаться красным... Поодаль стояла вторая туфля. Совершенно сухая и целая.  Рядом толпились зеваки. Они показывали на покойницу пальцами и громко, не стесняясь, болтали между собой. А зачем им, зевакам, стесняться? Мёртвой уже всё равно, а живым нужна тема для разговоров. И чем вкуснее, тем интереснее.  - Позвольте пройти! Полиция!  Винсент, конечно, старался быть вежливым и корректным. Он аккуратно трогал стоявших за плечи, пытаясь протиснуться к телу. Вельд же, напротив, быстро раздвинул толпу и присел возле лежавшей на корточки.  - Винс, глянь, тут что-то с лицом у неё. Непонятное.  - Где? А, вон. Уже вижу.  - Что скажешь? - А ничего. Похоже на убийство из ревности.  - Только-то? - Так, Пинкертон, не молчи. Я по твоему лицу вижу, что ты уже что-то унюхал.  - Да ничего особенного. Потом расскажу, а сейчас давай сюда нашего дворника. Грегори Миллс, успев на ходу перекинуться парой слов с высокой толстой старухой, неохотно шагнул вперёд и хмуро напомнил:  - Я же вам всё уже рассказал, господин полицейский. Сначала Гертруду услышал, подумал, что её укусила собака. Стал её успокаивать, а она в обморок повалилась. Я подошёл поглядеть... - Это я уже слышал, - сухо ответил Вельд. - Скажите, кто сутенёр этой девушки.  Какой-то рыжий юнец засмеялся, показывая щербатые жёлтые зубы; бабульки с кошёлками торопливо заохали и заозирались. Дворник развёл руками и переступил с ноги на ногу.  - Да кто ж его знает? Я, господин детектив, с такими не пачкаюсь.  - Будто? С какими такими, а? Грегори Миллс покраснел. Как отличная свёкла сорта «Бордо», любовно выращенная в огороде вутайской крестьянкой. Румянец быстро пополз от шеи к щекам; уши запунцовели и, кажется, даже зашевелились.  - Вы знали, что она — шлюха, - Вельд повернулся и укоризненно глянул на дворника. - Но промолчали. Зачем? - Я боюсь, - честно ответил дворник. - Я не хочу неприятностей.  - А ночь в арестантской хотите? - Н-нет... - Тогда говорите.  - Девушка эта — Энн её звали — тут, в соседнем доме, квартиру недавно сняла. Ну, месяца три назад у нас появилась, не больше, - Грегори Миллс торопился, жалобно глядя на Вельда. - Всегда такая весёлая была, добрая, милая, ласковая. Право слово, будто котёнок домашний. Видать, недолго собой зарабатывала, хотя попивала крепко. Я её не раз на улице пьяной вдрызг подбирал и домой на себе волок. А она как напьётся, так сразу в слёзы: и такая я, и сякая, и жизнь моя кончена, и что бы папа сказал, если бы их не бросил... В общем, хорошая была девушка, славная.  - И? Продолжайте, - Вельд, встав на колени, низко согнулся над трупом. Длинная прядь каштановой чёлки самым концом попала в кровавую лужу; Вельд чертыхнулся и вытер её мятым платком. Клетчатым, сине-зелёным, с дыркой на уголке и следами оружейного масла.  - Дружок у неё был, Тимоти Бенвуд. Та ещё мразь распоследняя!  - Бил её? Деньги вытягивал? - Да уж... - Где его можно найти? - В баре «Листик». Он каждый вечер там с десяти до закрытия.  - Адрес Энн не подскажете? - Улица Средняя, дом пять, квартира одиннадцать. - Винс, записал? - Да, - Винсент пощёлкал своей авторучкой. - Протокол прямо тут и составим? - Попозже.  - Хочешь смотаться за ордером? - Бинго! - Вельд шутливо ткнул Винсента в бок и сумел увернуться от сдачи. - Надо пошарить в квартирке девчонки.  - А на арест? - Ну тебя! Времени хватит. Давай, звякни, чтобы прислали судмедэксперта и труповозку. Где тут телефон? - Вон, за углом, я заметил.  - Отлично! Так, вы, господин Миллс, и ваша жена, - да-да, я к вам обращаюсь, бабуля! - Вельд кивнул той самой старухе, что спрашивала о чём-то дворника ещё до начала беседы. - Идите за мной, будете присутствовать при осмотре. Винс, звони, и живо за ордером. Топай! Дворник застыл на месте, не понимая, как Вельд сумел разузнать про супругу.  - А, не обращайте внимания, - махнул рукой Винсент. - У него нюх такой, специальный.  Грегори Миллс ещё больше зауважал детектива. Надо же, насквозь видит. Он и не понял, что Винсент сказал ему чистую правду.  Всё утро прошло в беготне. Труп увезли уже через час; полицейский судмедэксперт констатировал смерть и пообещал к вечеру прислать документы о вскрытии; в квартире покойной Энн Милфорд не нашлось ничего незаконного, зато на видном месте, у зеркала, лежало письмо в простом прямоугольном конверте.  «Моя дорогая! Наконец я смогу приехать и повидать тебя, душенька. Я так ужасно скучал, когда ты уехала, прямо места себе не находил, моя крошка. Знаешь, я скопил денег, теперь смогу тоже жить в Мидгаре. Если не повезёт с местом учителя - устроюсь куда-нибудь почтальоном или наймусь на стройку; главное, что мы теперь будем вместе. Обнимаю тебя. Твой навеки, Питер. Люблю».  - Письмо отправлено «до востребования», - Винсент разглядывал штамп на белой бумаге. - Стало быть, наша Энни не говорила своему ухажёру, где обитает и кем теперь стала.  - Естественно. Кто же такое расскажет? - Кстати, откуда родом эта девица? - По документам — из Грассланда. Какая-то деревушка, Ланьи Просёлки. Вот, смотри, - Вельд показал ему паспорт в прозрачных целлулоидных корочках. - Ей, между прочим, недавно девятнадцать исполнилось. В прошлом месяце, пятого февраля. - И долго она работала проституткой? - Видимо, год, или около года. Занятно... - Что там нашёл?  - Фотографию. Глянь-ка, а вот и наш милый Питер, который пишет такие проникновенные письма, - Вельд помахал в воздухе чёрно-белым портретом. - О, «С любовью, на память»! Январь, тысяча девятьсот семьдесят восемь. Снято в салоне Вермовски.  - Слушай, как думаешь, это не он? - Всё может статься. Приехал, увидел свою разлюбезную, понял, что малышка давно не та наивная куколка, что уезжала из Ланьих Просёлков, полная надежд и девичьих мечтаний, - Вельд шмыгнул носом и горестно повздыхал.  - Ага, они объяснились, и он достал нож.  - Тогда бы он убил её прямо в квартире.  - Не обязательно. Мог подстеречь её за работой.  - Так, Винс, не сбивай меня, дурень. Скажи лучше, каким числом датирован штамп.  Винсент хорошенько вгляделся в расплывшиеся синие цифры.  - Двадцатое февраля 1979 года. Отправлено из той же самой деревни. Вот отметка о получении: четвёртое марта. Сегодня у нас какое? Девятое. Этот Питер давно уже тут, если всё именно так, как мы думаем.  - Великолепно! - Вельд довольно похлопал в ладоши. - Чудесно! - Что именно? - Сутенёр и влюблённый. Кто тебе больше по нраву? - Влюблённый, пожалуй. Им и займусь. А ты — в бар.  - Да, разбежался! Повестка — и хватит.  Винсент рассеянно почесал ухо, покачал головой и ушёл, захватив фотографию и оставив Вельда в квартире убитой Энн Мидфорд.  Две небольшие комнатёнки, обставленные дешёвой полированной мебелью, розовые обои на стенах, белые занавески в тонкую сиреневую полоску, серый в коричневую крапинку старый линолеум в коридоре, с протоптанной аккурат посерёдке дорожкой. Кухня с газовой плитой и колонкой, посудный шкаф с чашками и тарелками, два немытых бокала в эмалированной маленькой раковине. Запах духов «Жёлтая орхидея» и мужского одеколона... какого? Недорогого. Сосна, мускус, сандал, дублёная кожа, корица. «Гордость Вутая»? Нет, слишком уж терпкий. «Ночные огни»? Нет, тот послаще. «Арпеджио»? Да. Очень похоже. Да, верно.  Вельд, раздувая ноздри, наклонялся над каждой вещью. Как пахнет Винсент, он знал. Стало быть, тот человек, что был у Энн перед тем, как она вышла на улицу, душился вонючим «Арпеджио». Как раз подходящий запах для сутенёра.  «Ну ладно, дружище», - Вельд потёр руки и ухмыльнулся.- «Унюхаю — тебе крышка. И одиночная камера».  Искать провинциала, приехавшего в большой город — нелёгкая задача даже для полицейского. Винсент звонил по участкам и подробно расспрашивал, не регистрировался ли у них в ближайшие дни некий Питер из деревни Ланьи Просёлки; терзал своими вопросами администраторов мелких гостиниц; надоедал агентствам, сдающим квартиры внаём; нашёл полный список частников, пускающих жильцов в свободные комнаты, и терпеливо набирал номер за номером, одуревая от голосов в трубке и под конец дня еле ворочая языком.  Стало быть, мы как раз имеем возможность немного рассказать вам о Винсенте Валентайне.  Винсент живёт в Восьмом секторе, в доме номер сто пятнадцать по улице имени Первого Профсоюза. Квартира семнадцать, которую он занимает - однокомнатная, но очень вместительная: там, кроме шкафа, кровати, дивана и кресел, стоит большая подставка под ружья. Отец, Гримуар Валентайн, научил сына стрелять из всего, что снабжено курком, цевьём, стволом, замком, прикладом и ложем; Винсент в свои четырнадцать лет с удовольствием разносил из длинного и тяжёлого «Бергмосса» картонных оленей, метко вколачивая в них пулю за пулей, и страшно хотел учиться на егеря, чтобы ловить по лесам браконьеров.  В шестнадцать Винсент объявил, что пойдёт в детективы. Чем не занятие для мужчины? Искать злодеев-преступников, охранять покой спящих, вести следствие, чтобы разгадать, кто убийца — почетно, солидно и ужасно захватывающе. Отец пытался его отговаривать, настаивал на карьере профессора медицины, потом всё-таки отступился: Винсент был непреклонен. Только в полицию, и обязательно в Мидгар, в столицу!  Так он и сделал. Поступил в академию, победил на первых же стрелковых соревнованиях, и в середине года познакомился с Вельдом.  Сейчас в квартире Винсента обитает ещё и милочка Лили Крамер, прелестная девушка с кукольным ротиком, светлыми букольками и громадными голубыми глазищами в пол-лица. Она с удовольствием варит супы и мечтает, чтобы Винсент непременно на ней женился. Каждое воскресенье она залезает к нему на колени, начинает трогательно накручивать на пальчик кудряшку и нежно лепечет, каким очаровательным был бы сыночек её любимого Винсента: «Ой, я его прямо вижу, у него такие серьёзные красные глазки и мои золотистые волосы, а носик как у моей мамы, а ушки как у прадедушки Сола из Нибельхейма...» Пока что Винсенту удаётся отделываться обещаниями, но последнее время Лили стала что-то уж очень настойчивой.  Работает она парикмахершей, обожает танцевать вальсы и постоянно грызёт карамельки. Впрочем, Лили на удивление неприхотлива, хозяйственна и бережлива до скупости; она никогда не выбрасывает старые вещи — думает, что они ещё пригодятся, и забивает хламьём кладовку. Винсенту Лили Крамер нравится, несмотря на все недостатки. Возможно, он в неё даже немного влюблён. Она же его обожает.  Вельд, засунув руки в карманы плаща, медленно шёл вниз по улице. Надо бы, наверное, поспешить, живо добежать до участка, выписать повестку этому Тимоти Бедфорду и отправить её с курьером; вместо этого Вельд неторопливо бредёт, разглядывая витрины и вывески. Ему не даёт покоя один малюсенький факт: от Энн Мидфорд пахло только «Жёлтой орхидеей», помадой и пудрой. Запах «Арпеджио» был в квартире, но на теле убитой Вельд его не учуял. Кто я? Что я здесь делаю? Как меня зовут? Ах да, я встретил её на улице. Она шла и всем своим видом показывала, как несчастна и тяжела её жизнь. Ей так же не по себе, как и мне. И я слышу, как снова играет та песня. * * * * * В приёмной пахло людьми. Той самой смесью запахов поношенной обуви, не слишком-то чистой одежды, немытых волос, вспотевших подмышек и вонючих дезодорантов вперемешку с духами и лаками, от которой сперва чихаешь, потом сидишь с больной головой и мечтаешь вытащить все стулья и лавки на улицу. Хлопает наружная дверь, в душный коридор врывается струя свежего, такого восхитительно вкусного воздуха; ты разеваешь рот, пытаясь глотнуть как можно больше нектара и понимаешь, что вот оно - настоящее счастье... Через пол-минуты блаженство заканчивается, ты снова зол на весь мир, на все корки ругаешь тот день и час, когда тебе вдруг понадобилось оказаться в присутственном месте и клянёшься, что следующий раз настанет не раньше, чем через год-полтора, иначе ты просто свихнёшься.  Уже потом, сжимая в руках вожделенную, с таким трудом полученную бумажку, и махом слетая с приступки, ты злорадствуешь над теми, чья очередь ещё не пришла, кому придётся высиживать там, в коридоре, и ждать, пока их соизволят позвать, чтобы шлёпнуть печать или черкнуть пару подписей на каком-нибудь сереньком бланке. Жизнь снова кажется тебе прекрасной и удивительной, все невзгоды трусливо маячат где-то на заднем плане, ты ощущаешь себя свободным, крылатым и всемогущим как Господь Бог, только что завершивший творение вон той вот спиральной Галактики рядом с созвездием Южного Треугольника.  Теперь представьте, каково приходится тем, кто каждый день принимает посетителей в этой тесной, жаркой и духовитой приёмной... Вельд просидел в ней всего два часа и успел пожелать Мэттью Стокеру провалиться. Четырежды, если быть математически точным. На большее его уже не хватило: Вельд придумал и крота-древогрыза, проевшего пол под тяжёлым креслом начальства, и нашествие стаи летучих термитов, и микстуру, мгновенно превращающую доски в опилки, прилетевшую из параллельного измерения и упавшую точно в кабинет капитана, и козни жителей потустороннего мира, невзлюбивших старого Мэттью за пристрастие к едкому папиросному дыму, толстым блондинкам и бутербродам с жирным беконом. Насчёт блондинок он, конечно, немного загнул — жена капитана, судя по фотографии на его рабочем столе, была сухопарой брюнеткой, кудрявой и темноглазой, с жёсткими складками возле сжатого в ниточку рта и воинственно торчащим вперёд остреньким носиком; такая суровая дама вряд ли позволит супругу ходить по соперницам, - но аромат копчёного сала Вельд точно ни с чем бы не спутал. Ни при каких обстоятельствах.  А жалобщики всё шли и шли. Вельду казалось, что все окрестные бабушки только и ждали, когда он вернётся, чтобы рассказать ему о дебоширах-соседях, подвальных притонах и непочтительных сыновьях, буйствующих в крепком подпитии. Он откровенно страдал, считал минуты до конца рабочего дня и ужасно завидовал Винсенту.  * * * * * Тимоти Бедфорд, как оказалось, квартировал в доме тридцать пять по улице Третьей Крайней. Отправив к нему курьера с повесткой, Вельд сортировал протоколы и рассеянно думал, как сложится завтрашний разговор с сутенёром. Он представлял себе, будто Тимоти Бедфорд заходит в приёмную, садится на краешек стула — такие мерзавцы всегда боятся полиции! - торопливо достаёт документы, кладёт их дрожащей ручонкой на стол, а сам пахнет «Арпеджио» и трепещет. Вельд неторопливо затягивается сигаретой, смотрит ему в лицо и произносит бессмертное: «Вы можете хранить молчание; всё, что вы скажете, может быть использовано против вас; вы имеете право на один звонок адвокату...»  Хотя, может быть, Тимоти Бедфорд надушится чем-то другим, но, несомненно, таким же едучим. В этом случае Вельду придётся надеяться, что сутенёр позабыл вымыть шею. Другой вариант: Бедфорд хорошо подготовился к встрече, не только сменил свою вонь, но ещё и выдраил шкуру до скрипа. Тогда уже ничего не попишешь: распознавать в такой ситуации запах почти невозможно. Зато есть шанс попытаться узнать, любит ли Бедфорд «Арпеджио»; в крайнем случае, всегда существует ордер на обыск, против которого не попрёшь, даже если очень сильно захочешь. Отпечатки пальцев тоже не просто так выдумали умные люди: те бокалы из кухни Энн Мидфорд он сразу же взял и отправил в полицейскую лабораторию; результаты будут известны сегодняшним вечером, и Тимоти Бедфорду надо будет весьма постараться, чтобы доказать присяжным свою невиновность.  Вельд был уверен, что убийство — дело рук сутенёра. Всё так удачно сходилось: и запах, и нож, и порезы на лице бедняжки Энн Мидфорд.  «Энн уже знала, что Питер приехал в Мидгар, захотела встретиться с ним, повидалась, поплакалась, - крутилось в мыслях у Вельда. - Питер, конечно, простил её, и крошка Энни не вышла следующей ночью работать. Бедфорду кто-то сказал — надо будет выяснить, кто, - что увидел Энн вместе с каким-то мужчиной. Бедфорд пошёл разбираться; понял замысел Энн покончить с панелью и не смог позволить себе упустить такой прекрасный источник дохода. Он зашёл к ней домой, побеседовал, выпил; спросил, действительно ли она хочет зажить честной жизнью; услышав в ответ, что да - быстро убрался и подстерёг её в подворотне, когда она под утро шла со свидания. Он достал нож и напал на неё, чтобы попугать, а заодно проучить для острастки. Но Бедфорд не рассчитал: Энн стала кричать и сопротивляться. За что получила ножом по щекам; потом, может быть, Бедфорд увидел, что натворил — девку с такими шрамами не захочет даже пьяный носильщик! - и решил добить её, чтобы не заложила полиции».  Завтра, в девять утра, детектив Ливермор закончит своё первое, такое удачное дело.  * * * * * Если бы всё в мире случалось так, как задумывалось, жить, наверное, было бы очень скучно. Вельд, прибежав в приёмную ровно в девять часов, увидел там весьма странного господина. В визитке, с тросточкой, в шляпе. На носу у незнакомца красовались очки в золотой оправе, под носом пушились густые усы, смотрел господин на всё весело и, можно, сказать, лучезарно.  - Детектив Ливермор? - учтиво поинтересовался он, глядя в упор на Вельда. - Да. Если хотите что-то спросить, давайте быстрее. У меня сейчас важная встреча, - Вельд не знал, как отвязаться от надоеды. - И я полагаю, что эта встреча — со мной, - сказал господин, рассмеявшись. - Только если вы - Тимоти Бедфорд, - отрезал Вельд и взялся за ручку двери.  - Конечно. Вот ваша повестка, я прибыл, как было указано. Вельд заморгал и остановился. И это — убийца? Сутенёр? Негодяй, избивавший Энн Мидфорд?  - Тогда... проходите, - Вельд постарался, чтобы заминку в голосе никто не услышал. Нет, позвольте, где же такое видали? Сутенёру положено сверкать перстнями на пальцах, носить золотую цепь во всё пузо и пахнуть как парфюмерная лавка, а тут никаких украшений, всё чинно и строго. Престраннейше.  - После вас, детектив. Что за номер? Неужто ошибка? Возможно.  Какой-нибудь почтенный профессор, виновный лишь в том, что носит такое же имя?  Или всё же хороший актёр? Непонятно.  - Присядьте, - Вельд тоже решил поминдальничать.  - С удовольствием, детектив. Так что же, скажите, заставило вас поднять пожилого человека в такую рань и грозить ему страшными карами? - Бедфорд подвинул стул, изящно расправил визитку и чинно уселся напротив.  - Хотел побеседовать с вами о смерти Энн Мидфорд. - Энн Мидфорд? Отлично. Я слушаю.  - Вы знали её? - Безусловно. Курить я могу? Вельд кивнул. - Эта девушка была одной из моих подопечных. Недолго, год с небольшим. Я встретил её на улице и предложил ей свои услуги. Она приняла их с восторгом! - Тимоти Бедфорд прикрыл глаза и повёл рукой в воздухе. Вельд не поверил. Никто добровольно не пойдёт в кабалу к сутенёру.  А дальше началась полнейшая фантасмагория. Тимоти Бедфорд прочёл Вельду целую лекцию, как следует изучать женские души, как отличить настоящую шлюху от просто девушки, которая волей случая оказалась в стеснённых обстоятельствах и вынуждена торговать своим телом, как завоевывать доверие проституток и ещё много-много такого же ценного и хорошего.  Вельд сидел на стуле и молча дымил. Ему очень хотелось встать, обогнуть свой стол и высыпать за шиворот Тимоти Бедфорду полную пепельницу. Бедняжка Энн, и как ты попала к такому ублюдку? - Так что вот, детектив, моя Энн была настоящей, классической девкой. Можно сказать, даже хрестоматийной, если вы, конечно, знаете это слово, - Тимоти Бедфорд улыбнулся в усы. Вельд проклял тот час, когда порешил заниматься мерзавцем.  - Она была такой милой, несчастной и в то же время забавной. Клиенты любят таких мягких лапочек, особенно когда расспрашивают про их первый раз. Энн хлюпала носиком, краснела и тушевалась; клиенты млели от счастья и платили ей больше, чем всем другим.  - Мне говорили, что вы её били. - Ах, детектив, что за важность?  - За что?  - Просто так.  У Вельда в душе бушевала целая буря. Нет, ну каков негодяй! Сидит себе, пахнет дорогим «Шокотанго», учит его, Вельда, жить, а сам позволяет себе поднять на женщину руку! - Помилуйте, детектив, они любят, чтобы к ним относились сурово.  - Знаете что? Убирайтесь! - Охотно.  Когда за Тимоти Бедфордом закрылась наружная дверь, Вельд вскочил и бросился к умывальнику в коридоре. Вода была очень холодной и воняла противным ржавым железом, но лучше уж сунуть под неё голову, чем кипятиться от злости и рявкать на всех прохожих. Этот Бедфорд, с его неистребимым цинизмом, всем своим видом показывал, что ему плевать на мёртвую Энн! Вот ублюдок! Такие, как он, и жиреют, пока бедолаги работают на панели.  Но всё дело в том, что в смерти Энн этот подлец не виновен. Он бил её — сам признался! - залезал к ней в карман за деньгами, считал её за грязную девку и даже не пожалел, что её больше нет; зато он, безусловно, никогда не душился «Арпеджио».  Такие, как он, всегда давят форс и не станут. Не станут они покупать эту муть. И тем более — прыскать её на шею. Вельд не напрасно весь разговор тянул носом: от Тимоти Бедфорда пахло зелёным лимоном, грейпфрутом, полынью, вербеной и мятой. Сандала и мускуса не было и в помине. Равно как и дублёной кожи с корицей. Обидно.  Ну что ж, стало быть, надо разыскать Винсента и помочь ему найти того парня.   * * * * * Вельд и Винсент звонили по всем адресам, ругались с портье и агентами, выпытывали у домовладельцев, не снял ли у них квартиру Питер из деревни Ланьи Просёлки. А таинственный отправитель письма будто бы провалился сквозь землю! Или настолько хорошо заплатил, что в гостиницах и ночлежках предпочли промолчать, и на все вопросы только отнекивались.  На часах было шесть; в желудках у наших друзей гулял ветер - пора бы пойти по домам, съесть котлеток, выпить чайку и развалиться с журналом на кресле. Новая пластинка «Постоянного тока» призывно манила Вельда к себе, деловито шурша красно-сине-белым конвертом, расписанным молниями, гитарами и барабанами; Вельд случайно купил её, когда во время обеда выбегал за сардельками. Он давно гонялся за ней, и сегодня ему повезло встретить свою мечту в маленьком музыкальном отделе Богиней забытого магазинчика.  Винсент только завистливо крякнул, когда увидел в пакете знакомый цветной конверт. Он было хотел напроситься послушать, но тут позвонила Лили и напомнила, что Винсент сегодня желал съездить с ней на каток в «Белый ландыш»...  Пришлось Вельду пообещать, что завтра непременно даст ему пластинку на вечер. Ему, конечно, жаль было расставаться с добычей, с таким трудом отысканной на прилавках, но дружба — дело святое и требует жертв не меньше, чем красота, хотя обставляет причину достойнее.  В квартире номер три, между тем, происходило нечто совсем непривычное. Кто-то ворочал мебель, гремел посудой; слышались тяжёлые мужские шаги и звонкий стук каблучков по деревянному старому полу. Если бы мышь Красотка могла говорить, то её монолог был бы достоин самого господина Шекспира, и все эти негодные люди, разоряющие её уютное гнёздышко, услышав Красоткины жалобы, мгновенно прониклись бы, и полопались будто воздушные шарики: гнездо из брюк было оттащено в коридор, дырка под плинтусом заколочена, а остатки мышиной еды сметены вместе с мусором и отправлены на помойку. Голодная мышка сидела в комнате Вельда, страдала, грызла диван и ждала, когда же вернётся спаситель.  Вельд пришёл домой только в половине восьмого. Увидев под дверью Красоткино ложе, он стал вспоминать, выключал ли свет, когда уходил на работу. По всему выходило, что да; Вельд встал у порога, подумал, с чего его брюки лежат не на месте, решил, что такого быть не должно, и прикинул, не влезли ли в комнату воры.  «Может, они ещё тут? Ну-ка, посмотрим, посмотрим...» Смотреть было не на что. Слушать — сколько угодно. За дверью в соседнюю комнату кто-то шумел, громко топал и двигал какие-то вещи.  Вельд на цыпочках подбежал к двери, распахнул её и заорал во всю мочь: - Полиция! Не двигаться, руки за голову! Девица, одетая в серый костюм с длинной юбкой, шарахнулась от его слов, обернулась и медленно подняла руки.  - Простите, - сказала она. - А я могу увидеть ваши документы? И в чем меня обвиняют? - В незаконном проникновении на территорию, принадлежащую другому лицу, - сурово ответил Вельд и сделал шаг к девушке. - Детектив Ливормор, тридцатый полицейский участок. - Вельд показал свой значок. - Но... это моя территория! Я тут живу! Я сняла эту комнату! Девушка осторожно, одной рукой потянулась за сумочкой.  - Вот, посмотрите, если не верите. Там договор и всё остальное... - Проверим. Достав из маленькой синей сумки сложенный вчетверо договор, Вельд прочел: - Домовладелец, господин Эф Вэ Миллер, и госпожа Э Тэ Вудсток, студентка юридического института, заключили... так, на пол-года... с десятого марта... понятно. Вы — Вудсток? - Ну да. Вон там карта. - Посмотрим, - Вельд, не спеша, полез за бумажками.  Карта у девушки оказалась в полном порядке. Эмилия Тилари Вудсток, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, место жительства — Мидгар, Восьмой сектор, улица Вторая Весенняя, дом тридцать два, квартира семнадцать. Студентка, четвёртый курс.  - Замечательно, - Вельд запихнул карту в тот же самый кармашек. - Стало быть, инцидент исчерпан и разглашению не подлежит? - Ошибаетесь. Жалобу я на вас не подам, но на будущее — стучитесь, если вдруг захотите прийти ко мне в гости. И вообще, убирайтесь, не мешайте мне распаковывать чемоданы.  - Ухожу, ухожу. Приятного вечера! - Вельд помахал ей рукой и ретировался.  Если уж быть честным и откровенным, то новая соседка Вельду очень понравилась. Хорошенькая, обаятельная, короткие тёмные волосы, яркий рот, симпатичнейший вздёрнутый носик. Глаза жёлто-карие. Стройная, но не тощая будто верёвка, какими пестрят обложки журналов для женщин, мечтающих выйти замуж за толстосума и жить с ним на собственной вилле, в окружении верных слуг, поваров, мажордома и горничных; под беленькой блузкой скрываются аппетитные, сочные грудки.  - Эй, Красотка, иди-ка сюда, я расскажу тебе про Эмилию! - Вельд ловит мышку за хвост. - Понимаешь, она будет спать в твоей комнате. А я буду спать тут и там.  «Дай мне сыру». - Сейчас я пойду и напрошусь к ней на кофе с пирожным. «Сыр мой где?» - Потому что я умею различать запахи. «Сыр! Сыр!» - А ещё я умею разговаривать с девушками. «Чтоб тебя кошка съела!» - И вообще, что ты думаешь по этому поводу? «Или ты дашь мне сыр, или я тебя укушу, ты, двуногий!» - Ну раз ты молчишь, я пойду.  «Без сыра не возвращайся!» В коридоре было непривычно чисто и пусто. Исчезли дряхлые зелёные табуретки, на которые Вельд, приходя домой, всегда швырял пакеты с рогаликами и сетки с морковкой и луком; пропала большая коробка, битком набитая бумагой, газетами и журналами; куда-то делся почтенный посудный шкаф, оставшийся от прежних хозяев квартиры — о том, что он был, напоминало только прямоугольное, более тёмное пятно на обоях. Пол подметён, паутина в углах не висит, мохнатые длинноногие пауки разбежались по щелям в потолке и попрятались. Они бы, конечно, создали отдел по изгнанию дерзкой девицы, посмевшей разрушить их милые, до сих пор неприкосновенные домики, но, собравшись все вместе, решили чуть-чуть подождать — мало ли что ещё вдруг предпримет особа, вооружённая тряпкой и страшной щёткой на палке? Пауки озирались, сердито шевелили мандибулами, очень злились на негодяйку Эмилию и желали ей провалиться.  Подождав, пока Эмилия выйдет из комнаты, и как бы ненароком столкнувшись с ней возле двери, Вельд, недолго думая, сразу же перешёл в наступление. - Послушайте, госпожа Вудсток, неужели вы душитесь «Розовой птицей»? Вам бы больше пошли «Полнолуние», «Гекко» или мистические «Туман над горами». Ноты клематиса, перечной мяты, жасмина, фиалки на фоне сандала... - И что? - Я узнал запах ваших духов.  - Неужели? И давно это у вас? - Ну, всегда. У меня нос такой, необычный.  - И часто это у вас с девушками прокатывает? - Постоянно. - Ошиблись. Со мной — не прокатит. Идите.  «Определённо, она мне нравится», - решил Вельд и пошёл дальше в кухню. Варить кофе и жарить себе яичницу, раз уж не удалось напроситься к Эмилии в комнату.  Мне тридцать девять лет. Живу я в одной квартире с этой ужасной женщиной, на которой имел несчастье жениться, когда мне было каких-то двадцать четыре. Я ненавижу её всей душой: ей постоянно нужны только деньги, она жжёт волосы пергидролем и думает, что я должен быть благодарным. За что? Да хотя бы за то, что она здесь живёт и готовит. Не правда ли, странное дело? Она каждый месяц покупает что-то в кредит, и ей наплевать, откуда я должен взять средства. Холодильник, плита, хлебопечка, приёмник, посудомойка, кухонный гарнитур, занавески, настольные лампы, гардины... Им нет числа, этим приобретениям. Зато у нас нет детей: она их никогда не хотела. А я вот хотел, но меня она и не спрашивала.  Она ходит по комнате в бигуди; она ест конфеты и запивает их лимонадом. Мне кажется, что она жрёт — меня. И пьёт, и грызёт, и смеётся. Проклятое бессмысленное животное! Она меня ненавидит.  Я тоже её не люблю. Она не дала мне ни сына, ни дочки, а хочет добиться, чтобы я её уважал. И как же, скажите на милость, уважать эту тощую, мерзкую, подлую бабу? Она первая сплетница во всём доме, она с наслаждением роется в чужом грязном белье и разносит свои открытия, как живых тараканов, по кухням. Все соседки — её подруги, она не стесняется обсуждать меня с ними. Она считает, что я — неудачник. Тупица. Придурок, как она меня называет. Лентяй, безалаберный, дурковатый, убогий — это её слова, не мои. Она думает, что я прячу от неё деньги.  А я так мечтал о милых маленьких детках! Они бы спали в своих кроватках, играли, росли, шумели, галдели, дрались, расшибали носы, учились, взрослели... Их нет. Есть только этот тяжёлый груз на моей спине. Я бы развёлся с ней, но боюсь, что она отсудит у меня всё имущество.  Эта тупая сука висит у меня на шее. Требует, чтобы я водил её в рестораны, покупал ей всякие побрякушки, дарил ей меха, туфли, сервизы... На что? Кем я должен был стать, чтобы вот так зарабатывать? Наверное, банкиром или бандитом. Но я далёк и от того, и от другого. Я честно тружусь, я стараюсь, и не моя вина, что враги постоянно хотят меня унизить, насладиться моим отчаянием.  Позавчера меня понизили в должности. Они, мои недруги, давно добивались моего места. Они меня оболгали, сказали, что я не справляюсь, что надо дать дорогу молодым, что такие, как я, только позорят компанию. Но это неправда! Я знаю, что я старался, что я всегда выполнял только то, что было приказано, что я усидчивый, дотошный, замечаю каждую неправильно поставленную чёрточку, каждая цифра проверяется мной десять раз. Я могу извлекать в уме квадратные корни, я решаю дифференциальные уравнения, я был лучшим учеником в нашем классе! Почему они сделали это со мной? Я был достоин своего места! Я каждый год поздравлял директора с днём рождения, я проверял за всех все отчёты, я искал ошибки и находил их. Я всегда делал всё правильно. Я усердно трудился, я приходил на работу раньше всех и уходил на час позже, я всегда был полезен компании.  Вчера жена сказала, что хочет нанять домработницу. Она, видите ли, устала за мной прибирать. И что же мне делать? Надо скорее искать другую работу, но кому я нужен в тридцать-то девять лет? Тут не помогут ни резюме, ни рекомендации: в моём деле теперь написано, что я понижен.  Я никому не нужен. У меня нет друзей. И хорошо, что их нет, а то бы они с удовольствием посмеялись над тем, что со мной случилось. В третьем классе один мальчик называл меня задохликом. Я не раз хотел его стукнуть, но он был сильнее, и постоянно бил меня на переменах. Однажды он выбил мне зуб. Потом ударил лицом о стенку и сказал, что такие задохлики, мямли и рохли не должны учиться с ним в одной школе. Я плакал. Я был очень несчастен.  Совсем как сейчас. Но ведь я же старался, старался! Я приходил на все корпоративные вечеринки, хотя мне это совсем не нравилось, я желал быть частью компании, пусть незначительной, но незаменимой, поверьте! Я и сейчас остаюсь её частью, но как больно видеть себя в таком качестве!  Мои дети ни за что бы надо мной не подтрунивали. Они бы сказали: «Папа, ты можешь, ты ещё отомстишь им за то, что случилось с тобой. Враги всё равно не смогут так же хорошо работать, как ты. Им далеко до тебя. Они не могут так же стараться!» Но из-за этой щуплой стервозы, которая по недоразумению называется моей женой, я лишен возможности такое услышать.  Проклятый Поль! Этот надутый, чванливый ублюдок заявил, что я, видите ли, безынициативен. Что я как собака, которую научили командам — выполняю только то, что затвердил наизусть. Что я как балласт, который тянет на дно компанию. Но это не так! Я не виноват, что основной конкурент богаче нас, и намного. Я даже не могу выразить, сколько денег лежит на его счетах, я не представлю себе такие огромные числа. А меня-то в чём обвиняют? В том, что любил свою работу и делал её хорошо? В том, что не доверяю этой жужжащей вычислительной технике? Да, я лучше посчитаю на калькуляторе, и не стану учиться читать перфокарты.  Хотя мне их уже читать не придётся. Я же теперь не тот, что был раньше, два дня назад. У меня до сих пор перед глазами стоит лицо моего начальника, важно сказавшего мне: «К сожалению, я должен сообщить вам, что вы с сегодняшнего дня переводитесь на более низкую должность. Если вы не согласны — можете увольняться, мы вас не держим». Мерзавец! Отъевшийся жирный клопина! Он всегда вонял керосином: наверное, травил сам себя, да не получилось.  А сегодня я встретил такую же несчастную женщину. Она шла в магазин, за её юбку держался орущий ребёнок; он вопил, требуя у матери купить ему шоколадку. Девочка лет пяти прицепилась к её руке, такой натруженной, красной, с потрескавшейся кожей, с облупившимся маникюром. Девочка звала мать на аттракционы, а она, измученная и печальная, отвечала, что у них нет на это ни джила. Другой рукой эта женщина катила большую коляску, в которой надрывался крикливый младенец.  И я сказал себе: «Она несчастна, несчастна до ужаса...» Почему же она не поёт? Газета «Утренний Мидгар», 11 марта 1979 года. Ужасная смерть от ножа! Женщина, мать троих детей, найдена убитой в своей квартире!  Наш корреспондент сообщает, что вчерашним вечером господин К., вернувшись с работы, обнаружил дома тело убитой жены. Госпожа К. истекла кровью, на трупе было множество колотых ран, а на лице, возле губ, два очень глубоких пореза. К счастью, дети сидели в квартире соседки, и не видели, как умирала их мать. Супруг, подавленный горем, отказался беседовать с репортёрами.  Возможно, убитая была членом какой-нибудь секты. На это указывают три обстоятельства: во-первых, порезы, похожие на ритуальные метки; во-вторых, госпожа К. Была неоднократно замечена в обществе вутайских гадателей; в-третьих же, её муж был наполовину вутайцем.  Детективы «Тридцатки», как ласково называют в народе тридцатый полицейский участок, уже приступили к расследованию. Капитан Мэттью Стокер сказал, что приложит все силы, задействует лучших людей и непременно обнаружит убийцу.  Единовременное пособие троим детям обещала выплатить Электрическая и Энергетическая Компания Шин-Ра. Её президент, Артур ШинРа, близко к сердцу принял несчастье овдовевшего мужа, и предложил поместить его отпрысков в интернат, находящийся в Восьмом секторе.