Пой для меня

_______Интерлюдия вторая Сказка о Пуле, рассказанная ею самой Когда я родилась, вокруг меня были люди, лампы, стены и механизмы. Тихо шипела лента конвейера, на которой меня везли; ровно жужжал мотор громадной машины; на потолке горели светильники, позволяя мне разглядеть большущую комнату, выкрашенную масляной краской в бледно-зелёный цвет; люди переговаривались между собой, рассказывая о своих неурядицах. Я вежливо здоровалась с каждым из них, но они были так заняты, что не слышали моих слов: стены стояли, держа на плечах перекрытия, лампы изо всех сил освещали безоконную коробку зала, конвейер неустанно трудился, крутя резиновую бесконечную ленту, а люди шевелили руками, смотрели глазами и двигали языками. Всем им было не до меня, и я даже немного обиделась. Потом подумала: «Они на работе, а я отдыхаю. Их тоже можно понять. Им просто-напросто завидно, вот они и молчат в ответ на мои попытки завести дружескую беседу». Я не хотела становиться назойливой, поэтому спокойно улеглась рядом с соседками в прямоугольную коричневую картонку, подождала, пока нас закроют крышкой и запечатают, поворочалась немного и принялась размышлять, когда же меня снова выпустят на свободу.  Я уже знала, что увижу свет ещё два раза в жизни. Первый — когда меня вытащат из картонки, чтобы аккуратно вложить в тесную железную камеру вслед за теми, кто лежал и думал вместе со мной, второй — когда по моему капсюлю ударит курок и я, вращаясь, полечу прямо в цель. Со свистом понесусь по воздуху, воткнусь в какое-нибудь препятствие. И умру.  Я — пуля.  Четыре буквы, равные трём словам. Одно - «страх»: у того, кто стреляет, может дрогнуть рука, он промажет, я расплющусь о камень, дерево, землю или металл, а тот, бегущий, стоящий, сидящий или крепко спящий в постели, будет бояться и ждать следующего пистолетного выстрела. Другое - «рана». Не всегда нас посылают умирать, чтобы забрать чью-то жизнь, иногда достаточно лишь прострелить часть мягкого и непрочного человека. Третье - «смерть». Моя смерть за смерть моей цели. Угадайте, какое из этих трёх слов я считаю венцом своего короткого существования?  Не верьте тем, кто говорит, будто мы, пули, всего-навсего безмозглые и равнодушные куски металла. Безмозглым и равнодушным может быть только человек, в чьей руке зажат пистолет. Нас не спрашивают, хотим ли мы убивать. Мы можем заранее струсить, выпасть из картонки, укрыться в безопасном месте и помаленьку ржаветь, рассыпаясь мельчайшей красно-коричневой пылью, но когда нами уже зарядили оружие, у нас нет выбора, лететь или не лететь в плоть.  Надо же, теперь я задумалась о своём выборе. Как это ни прискорбно, а он у меня всё-таки есть. Я могу перестать вести себя как положено приличной пуле и дать осечку. Но предпочла бы я мгновенную гибель медленной и безобразной? Ржавчина — та же проказа; она разрушает наши металлические тела, методично проедает в них дыры и в конце концов убивает. Нет уж, лучше умереть сразу, чем мучиться, видя, как тебя пожирают заживо! Вероятно, среди нас есть и убеждённые миротворцы, но я к таким точно не отношусь. Когда настанет мой черёд укладываться в магазин, я не стану убегать и прятаться в тёмном углу — я плотно войду в отведённую мне часть стальной полости, притаюсь там и буду ждать.  Не надо говорить, что я такая странная из-за врождённой склонности к суициду. Все рано или поздно умрут, главное — как. Я уже пояснила, что не собираюсь подыхать, не попытавшись обменять жизнь на смерть. Меня создали для убийства - кто-нибудь спросил меня, хочу ли я быть пулей? Меня отлили, засунули в гильзу, прижали порохом и металлической шляпкой, потом вставили в нижний конец гильзы инициирующий капсюль. Я уже не могу стать чем-то другим. Но знаете, каково сейчас на самом деле моё единственное желание? Умереть, принеся смерть тому, кто на самом деле нуждается в ней. ___________ Полицейский судмедэксперт Джереми Пибоди, сухопарый, довольно-таки высокий господин сорока двух лет от роду, с невыразительным плоским лицом, маленькими голубыми глазами и вислым носом, напоминающем по форме и цвету овальный небольшой помидор, видел на своём веку немало самых различных трупов. Самоубийцы, шагнувшие с крыши дома, распахавшие себе вены или отравившиеся угарным газом, убитые в драке молодые, здоровые парни, зарезанные от ревности жёны и зарубленные топорами любовники, простреленные из автоматов бандиты и взорванные в своих машинах владельцы мидгарских банков — все они отправлялись в большой зал, выкрашенный от пола до потолка белой масляной краской и ложились на цинковые столы, чтобы господин Пибоди мог установить причину смерти, вынести заключение и записать его в пухлый лабораторный журнал. Сегодняшняя мёртвая женщина - судя по распоротому рту и щекам, одна из жертв серийника по кличке Насмешник, - всё ещё покоилась под серой от частых стирок, жесткой хлопковой простынёй и ждала, когда же судмедэксперт подойдёт к ней со своим скальпелем, обезобразит её ещё больше и скажет наконец, что и кто виновны в её уродливой, необычайно страшной и кровавой насильственной гибели.  Джереми Пибоди, сунув в зубы горящую сигарету, откинул простыню и посмотрел на порезы. «А маловато вытекло красненького», - подумал он, поправил чуть съехавшую на сторону зелёную шапку-колпак, подтянул повыше толстые резиновые перчатки и ткнул скальпелем в закраину раны на левой щеке убитой. - «Может, тут и не наш маньяк поработал. Рты всех тех бабёнок были распаханы ещё при жизни, кровища ручьём текла. Здесь же почти всё чистенько, аккуратненько — будто резали ножом уже после смерти».  Через полчаса он точно знал, что был прав.  Я отыскал ещё одно несчастное, затюканное всеми создание. Это официантка в дешёвом кафе, куда я зашёл, делая свою ненавистную до боли работу. «Дай, подай, принеси, убери, вытри, счёт, какие тебе чаевые, дура...» Она бегала между столиками, угодливо улыбаясь каждому грубияну или громогласной, неопрятной бабище, возжелавшим откушать булочек, покорно кивала, таскала тяжеленные подносы и так неподдельно страдала, что я не выдержал и выбрал её для пения. На белой картонке, пришпиленной булавкой к её форменному синему фартучку с вышитой зелёными буквами надписью «Кафе «Цветущая роза», я прочёл её имя - Ванесса Мэрдок.  У меня, к счастью, нет карточки с написанным именем. Зато есть куртка с эмблемой моей компании. Она давит на мои плечи, пригибает к земле, заставляет постоянно думать, как же низко я сейчас пал. Наверное, Ванесса Мэрдок тоже ненавидит свою рабочую одежду, бедняжка.  Решено: сегодня вечером она споёт для меня. Не печалься, родная, счастье уже так близко! Капитан Мэттью Стокер, всё-таки навестивший дедушку Йо, сидел за своим столом, пил из любимой красной кружки подаренный ему зелёный вутайский чай («Э-хе-хе, Мэттью, плохо выглядишь. Полечиться бы тебе. Вот, возьми, а о кофе забудь на недельку»), и очень нехорошо думал о заключении Джереми Пибоди. В том, что судмедэксперт знает дело, не пьян и не свихнулся, он не сомневался ни на минуту, но разрезы на лице Элизабет Кэтчер, сделанные после смерти, наводили господина Стокера на определённые размышления.  «Этот Вейрехаус работает в Шин-Ра. Посадить его за убийство жены будет не так-то просто», - мысли капитана с разгона ударялись друг о друга колючими, как у пучеглазых золотых рыбок, крупночешуйчатыми боками и никак не желали плавать спокойно. Вероятно, во всём виноват был горький вутайский чай. - «Но против бумажки Пибоди не попрёшь. Меня же первого и уволят, если я не подошью её в папку. Нет, я могу уломать Джереми начеркать другую записку — а стоит ли?» «С одной стороны, будет громкий базарный скандал с арестом начальника отдела в Шин-Ра. С другой — а не всё ли равно маньяку, сколько жертв на него повесят? С третьей — да не могу я допустить, чтобы этот Артемиус так и жил себе преспокойно, угрохав свою жену!» - капитан Стокер от души саданул кулаком по столешнице с давно помутневшим лаком. Кружка с чаем подпрыгнула, но, к счастью, не перевернулась, а то чай потёк бы Мэттью Стокеру на штаны. - «Сейчас придут мои ребятки, я дам им почитать заключение, и мы решим, как лучше взять за шкирку работника Корпорации».  Вельд и Винсент, усмотрев поверх разбросанных коричневых и синих ледериновых папок бумагу, полученную от судмедэксперта, и подивившись хмурой, недовольной физии капитана, решили спросить, не связаны ли эти два фактора между собой. Убедившись, что не ошиблись, они разом взяли себе по стулу, без разрешения утвердились на них и очень крепко задумались.  - Надо брать, - наконец произнёс помрачневший Вельд. - Шин-Ра там, или не Шин-Ра — законы существуют для всех. Убил — иди в тюрьму, и наплевать на всех адвокатишек.  Мэттью Стокер исподлобья глянул на детектива.  - У Корпорации знаешь какие адвокаты? Звери! Они и виноватого правым сделают, им за это отлично платят.  - Ну и что? - не сдавался Вельд. - У нас есть заключение, есть уже известный стиль серийника и есть трусливый кабинетный сиделец. Надавить покрепче на Вейрехауса — он сам расскажет, за что и почему угробил девицу-художницу. Я дерьмово разбираюсь в картинах, зато жил в Кальме до семнадцати лет и знаю повадки всех этих малевальщиков и поэтов. Они будут клянчить на улице у прохожих два джила, лопать объедки в кафешках и ходить чёрт знает в чём, лишь бы подольше не уезжать из города. Вдохновение их там, видите ли, посещает, убогих! К нам со всех концов мира едут, чтобы ратушу порисовать и в каком-нибудь модном фестивальчике поучаствовать.  - Ты это к чему говоришь, сынок? - поинтересовался капитан Стокер.  - Да к тому, что девица наверняка мечтала переехать в Кальм, а муженёк не хотел терять хорошую работёнку, - горячился Вельд, размахивая руками.  Винсент отодвинулся вместе со стулом, чтобы друг случайно не заехал ему по лицу.  - Она пилила его каждый месяц: «Поедем, поедем, дорогой, я так желаю стать известной, а в Мидгаре меня не поймут, тут живёт всякий сброд, охочий до денег, которому явно не до искусства! Давай, увольняйся, в Кальме нам будет лучше», - вдохновенно продолжал Вельд. - Может быть, она от него пару раз сбегала. Потом приезжала с повинной, когда деньги кончались, а любовникам богатым надоедало её содержать. Этот тюфяк прощал, но терпение у него тоже не бесконечное. Думается мне, что Лиз Кэтчер опять намыливалась съездить в Кальм. Напилась — судя по заключению, выдула она не меньше бутылки текилы, - а после решила покраситься. Я видел в мусоре коробку от пергидроля, да и корни волос у неё были белые. Если бы она осветлялась хотя бы днём раньше, проявились бы корни натурального цвета.  - Ба, да ты у нас прямо заправский парикмахер, всё знаешь, - беззлобно поддел его Винсент. - Усохни! Не знаю, на что пялился ты, а я в первую очередь посмотрел на её выжженные белёсые лохмы!  - Врёшь ты всё, Вельд, - добродушно ответил Винсент. - Ты, скорее всего, унюхал запах пергидроля ещё в прихожей. И поэтому обратил внимание на волосы и заглянул в мусорное ведро.  - И что с того? - Вельд ничуть не усовестился разоблачением. - Зато и тот, и другой путь приводят нас к одному и тому же выводу: Элизабет Кэтчер покрасилась прямо перед приходом мужа. Зачем — я не знаю.  - А что ты знаешь? - Винсент обнял себя руками за плечи. - Да то, что она сумела здорово вывести его из себя. Причём настолько здорово, что господин Вейрехаус не выдержал. Стал её лупить, припоминать все обиды, растравил свои старые раны, взбесился ещё больше и убил жену в состоянии аффекта. Увидел, что натворил, и решил обставить всё так, будто бы над ней поработал Насмешник: уже после смерти разрезал ей рот ножом. А почему я так думаю? Да потому что о серийнике позавчера написали все мидгарские газеты, а в ведре лежала не только пустая коробка, но и явно прочитанная «Вечерний Мидгар» от тринадцатого марта 1979 года. Причём — помните? - он сам сказал, что её читал.  - Так, сынок, а одеколон? - напомнил капитан Стокер.  - Господин капитан, «Арпеджио» там быть не могло. Ни в одной газете не было о нём ни слова. И это естественно: мы же не говорили господину Рейвенштилю об этой особой примете маньяка.  - Хочешь сказать, что ты его не учуял? - поинтересовался капитан Стокер. - Да. Там, конечно, всё перебивали вонь красок от незаконченной картины с ратушей на закате и запах лака для волос пополам с пергидролем, но я всё-таки унюхал «Хиллари Код», вишнёвые сигариллы «Адмирал Найт» и совсем чуть-чуть - туалетную воду «Хоторн» с её мокрой кожей, древесиной, мхом, сандалом, полынью и лемонграссом.  - И? - От Артемиуса Вейрехауса, когда мы пришли к нему в гости, тоже пахло «Хоторном», - сказал довольный Вельд и вольготно развалился на стуле, закинув ногу на ногу и со вкусом распечатывая сигаретную пачку.  - Какого чёрта ты молчал об этом раньше, детектив Ливермор? - подавшись вперёд, заорал капитан Мэттью Стокер.  - Ждал подтверждения судмедэкспертизы, - с достоинством ответил Вельд и чиркнул самодельной газовой зажигалкой. - Если бы мы обосновали арест работника Корпорации только на запахе туалетной воды, адвокаты не оставили бы от обвинения мокрого места.  Винсент, встрепенувшись, резво подпрыгнул и выхватил у него пачку. Торопливо прикурил и быстро-быстро заговорил, явно опасаясь потерять только что пришедшие в голову мысли: - Послушайте, а может быть, Вейрехаусу прислали анонимное письмо? Про то, что у его жены есть любовник и она собирается удрать с ним куда-нибудь в Джунон или Косту? Он поверил, зная богемный образ жизни своей супружницы, стал допытываться, так ли это, а потом, опять же, впал в состояние аффекта, прикончил её и взял ножик, чтобы подделаться под маньяка.  - Это вряд ли, - поморщился Вельд, выпуская струю дыма из носа. - Такие мягкотелые слизняки взрываются только от многократной долбёжки. Элизабет, как и любая женщина в её положении, разрыдалась бы, сказала, что её оклеветали плохие враги, желающие разрушить их чудесный гражданский брак, стала бы притворяться, что ей плохо с сердцем или она сейчас упадёт в обморок. Вейрехаус махом бросился бы её утешать, обнимать, пустил бы слезу и пообещал загладить вину подарком. Застань он её в постели с каким-нибудь мужиком — и то не стал бы её убивать, а взял пару вещичек и ушёл ночевать в гостиницу, вежливо предупредив, чтобы утром жены тут не было.  - Кстати, сынок, а как ты объяснишь, что Вейрехаус убежал после убийства? - поинтересовался капитан Стокер. - Он ведь сообщил нам о смерти жены только в полдень. Выходит, он хладнокровно изобразил Насмешника, а потом внезапно испугался, сорвался и улетел? - Да очень просто. Он действительно любил свою жену Лиз. Когда аффект кончился, Вейрехаус, не желая идти в тюрьму, решил свалить смерть Лиз на маньяка. Потом глянул на дело своих рук, понял, что натворил, и сбежал, не в силах оставаться в квартире. Утром он пошёл на работу, но не смог продержаться до вечера, зная, что дома лежит убитая им жена, поэтому заявился в обед и сразу же позвонил нам. Мы приехали, и Вейрехаус, сказав, что не видел Лиз после ссоры, стал яростно напирать на то, что её убил маньяк. Он несколько раз повторил: «Я ничего не знал», и требовал от нас найти именно серийника, а не какого-то другого убийцу. Вейрехаус не учёл, что маньяк убивает только по одной жертве в день: он же не знал про учительницу Клару Сэвидж. Интересно, куда он запрятал отрезанные волосы Лиз? Сжёг, наверное, на плите или сложил в пакет и выбросил на помойку.  «Хорошо рассуждаешь, сынок, грамотно», - подумал про себя Мэттью Стокер. - «Далеко пойдёшь, хорошим детективом когда-нибудь станешь. Годика через три».  - Так, и что мы сейчас имеем? - устало спросил он вслух. - Собираемся и едем на Пятую Южную? - Да! - воскликнули Вельд и Винсент. - Но сначала за ордером на арест. Артемиус Вейрехаус встретил незваных гостей на удивление спокойно и, пожалуй, излишне вежливо. Можно было принять его за брата-близнеца, если бы таковой у него имелся. Куда-то подевались и покрасневшие веки, и суетливые движения рук, и бесконечная протирка стёкол очков, и дрожащий, хнычущий голос — господин Вейрехаус, умытый, деловито прячущий совершенно сухие ладони в карманах траурных брюк и говорящий мягко, коротко и корректно, разительно отличался от себя вчерашнего. И несчастного. Впору было подумать, что перед капитаном Стокером и его детективами действительно стоит другой человек. И этот новенький, с иголочки, свеженький Вейрехаус вызывал сочувствие гораздо меньше, чем старый: хотя бы потому, что уже не изображал страдающего от горя мужа, которого не грех было и пожалеть, а делал вид истинного мужчины, закрывшего чувства на семь замков и сурово приказавшего себе жить дальше.  Только одно осталось в нём неизменным. Туалетная вода «Хоторн» с её резким запахом свежей зелени, раздавленных ягод боярышника и растёртых в пальцах листьев полыни, щедро приправленных коричневым лесным мхом, пряным сандалом и мокрой кожей.  Господин Вейрехаус, поздоровавшись и предложив детективам проходить и располагаться, неторопливо увлёк их в кухню. Трое полицейских расселись по лакированным деревянным стульям, а он остался стоять у облицованной бежевым кафелем стены будто преподаватель, собравшийся начать лекцию. Очки его блестели, волосы были гладко зачёсаны, рот не дёргался, уши не пунцовели, подбородок упрямо торчал вперёд — прямо-таки живая картина «Преуспевающий работник Корпорации Шин-Ра готовится произнести речь на собрании акционеров компании».  - Господа, - начал он проникновенным, негромким голосом. - Вы пришли сообщить мне, что поймали преступника, убившего мою жену Лиз? - Пока ещё нет, - Вельд состроил обаятельнейшую улыбку. - Но вот-вот поймаем. У нас есть ордер на его арест, и мы изо всех сил надеемся на чистосердечное признание.  - Вы уже узнали, кто это был? - с неподдельным интересом спросил Артемиус Вейрехаус.  - Да. И мы обязательно поведаем вам его имя. Но сначала сообщим кое-что не менее важное. О маньяке, - Вельд выдержал длинную паузу. Теперь господин Вейрехаус стал похож на учителя географии, прочитавшего контрольную работу нерадивого ученика и с ужасом обнаружившего в ней слова: «Вутай — самый большой континент на Гайе». Эдакий удивленный тип, брезгливо любопытный, недоумевающий и презрительный.  Вельд потёр уголок рта согнутым указательным пальцем и продолжил: - Дело в том, господин Вейрехаус, что порезы на лице вашей жены были нанесены посмертно. Маньяк не убивал Элизабет Кэтчер. Знаете почему? Тринадцатого марта он убил совсем другую женщину, Клару Сэвидж. И он всегда распарывает губы и щёки, пока жертва ещё жива.  - Что вы хотите этим сказать? - вымученно просипел Артемиус Вейрехаус.  - Только то, что серийник по кличке Насмешник здесь не при чём, - добро сказал Вельд и непринуждённо откинулся на спинку стула. - Так. Я уже совсем ничего не понимаю, - господин Вейрехаус крепко прижал ладони к лицу и потряс головой - Вы обнадёжили меня, пообещали назвать имя преступника. А сейчас говорите, что это не Насмешник. Так кто же он? Ещё один серийный убийца? Многовато развелось маньяков, вы не находите? - Нет. Элизабет Кэтчер убил вполне добропорядочный муж и семьянин, которому надоели выкрутасы его супруги. То есть вы, дорогой господин Вейрехаус, - Вельд невинно заморгал и совсем чуточку ухмыльнулся.  Артемиус Вейрехаус захохотал. Резко, отрывисто, вымученно, сгибаясь почти пополам от нелепого, натужного смеха. - Да вы с ума сошли! Я? Я её убил? Да вы что! - выплёвывал он между взрывами хохота. - Вот тебе и мидгарская полиция! Вместо того чтобы искать настоящего преступника, вы обвиняете в смерти жены меня?  - Именно так, любезный вы наш поддельщик, - отозвался капитан Стокер. - Именем закона, вы арестованы. Вы можете хранить молчание, всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы имеете право на один звонок адвокату. Признаетесь чистосердечно — получите меньший срок. Собирайтесь, господин Вейрехаус, поехали, - Мэттью Стокер встал, отстегнул с пояса пару наручников и шагнул к господину Артемиусу.  - Вы... вы все сумасшедшие! Хуже того маньяка, - лихорадочно забормотал Артемуис Вейрехаус, прижимаясь спиной к стене. - Вы ничего не понимаете. Я любил свою жену, я не мог её убить, вы неправы. Я всё ей прощал, вы ничего о нас с ней не знаете, - он сдёрнул очки и тут же надел их обратно. - Она постоянно таскалась в проклятый Кальм, заводила себе любовников, пила как губка и жила как хотела на деньги, которые я ей давал! Я терпел, я убеждал её прекратить эти богемные штучки, я каждый раз уговаривал её вернуться домой! - Ну-ну, прекратите болтать, - добродушно сказал ему капитан Стокер. - Трогательные истории будете рассказывать на суде. Протяните руки вперёд, будьте ласковы. Мне совсем неохота применять силу. Артемиус Вейрехаус нервно огляделся, вытягивая шею словно курлыкающий голубь на подоконнике, скособочился, метнулся в сторону и резво удрал из кухни. Винсент, с грохотом уронив стул, кинулся вслед за ним. На пару секунд опоздавшие Вельд и капитан Стокер, ворвавшись в комнату, увидели смотрящий прямо на них круглый, чёрный, пустой зрачок пистолета.  - Не подходите, - голос Артемиуса Вейрехауса трясся. - Один шаг — и я буду стрелять.  - Спокойно! Опустите оружие, - утробно рыкнул капитан Стокер. - Медленно положите пистолет на пол и поднимите руки.  - Уходите, - чуть не заикаясь, тихо сказал Артемиус Вейрехаус. - Клянусь, я выстрелю, если кто-то из вас дёрнется. - Ну что же вы так, милейший, - укоризненно проговорил Вельд. Краем глаза он видел, что Винсент медленно, очень медленно сдвигает правую руку... - Я сказал — стоять! - заорал Артемиус Вейрехаус. Дуло пистолета глядело теперь на Винсента Валентайна. - Не шевелись, красноглазый! Убью! Четверо мужчин в комнате тяжело дышали. Вельд слышал, как свирепо сопит капитан Стокер, как равномерно и глубоко вдыхает и выдыхает воздух его друг Винсент; видел, как быстро-быстро вздымается грудь Артемиуса Вейрехауса. И чуял запах страха, пота и хорошо промасленного железа. Вельд давным-давно знал, какая у Винсента Валентайна реакция.  Он громко прищёлкнул пальцами и с размаху бросился лицом в пол.  Два выстрела ахнули почти одновременно. Пуля провизжала над головой Вельда, ударилась в стену и там застряла. И сразу же заверещал Артемиус Вейрехаус. Раздался третий выстрел. Пистолет с громким лязгом упал на паркет. Потом свалился и сам Артемиус.  - Допрыгался, убогий, - укоризненно сказал капитан Стокер. - Сейчас отправим тебя в тюремную больницу. И приплюсуем к убийству жены нападение на полицейского детектива при исполнении. А также хранение огнестрельного оружия: что-то я сомневаюсь насчёт твоего разрешения.  Артемиус Вейрехаус жалобно подвывал и стонал.  Вельд поднялся на ноги и демонстративно стряхнул пыль с брюк. Винсент крепко цапнул его за плечо и развернул к себе, пыхтя как речной буксир и сбивчиво приговаривая:  - Мать твою, придурок, какого чёрта ты вздумал меня пугать? Зараза такая, зачем тебе понадобилось щёлкать и брякаться? А если бы он попал в тебя, идиот?  - Я же знал, что ты успеешь, - невозмутимо ответил Вельд и отцепил от себя руку Винсента.  Лицо Валентайна пошло красными пятнами; он буркнул что-то крайне ругательное и сердито глянул на Вельда. Потом вспомнил, что высказать своё недовольство ещё успеет, а тут у них валяется и на все лады воет раненый убийца Артемиус, которому надо быстро перевязать простреленное правое предплечье и раздробленное пулей колено.  - Сынок, ты в следующий раз так не шути, - проворчал капитан Мэттью Стокер. - Пуля — она, знаешь ли, дура, а ты сейчас не слишком сильно от неё отличался. Ну где это видано — так подставляться, балбес! А если бы твой друг не сумел? Мало ли, осечка там или ещё чего приключилось.  Вельд почесал в затылке и ничего не ответил.  - Дошло до тебя, сынок? - Вроде как, - судорожно дёрнув щекой, сказал побледневший Вельд. По его виску скатилась капелька пота: он несколько раз шумно переглотнул и закрыл глаза.  Капитан Стокер, вздохнув, совсем по-отечески потрепал его по спине и грузно потопал к двери. В комнате пахло кровью, стерильными бинтами, йодом, туалетной водой «Хоторн» и намертво въевшимся в обивку дивана и кресел приторно-сладким, чувственным ароматом «Хиллари Код» - цветущий апельсин, вутайский жасмин, ваниль, сандал, чуть-чуть ветивера и самая малость мускуса.  Мэттью Стокер никак не мог взять в толк, почему дедушка Йо придаёт такое большое значение одной-единственной, когда-то нагаданной им и давным-давно сказанной фразе. Может статься, это понимал вутаец, присланный дедушкой, чтобы напомнить: «Убийца прячется в тени, но не боится света», но капитан предпочитал рассуждать, а не задавать вопросы, ответы на которые могли оказаться столь очевидными, что ему пришлось бы несколько раз подряд вслух обозвать себя старым дурнем. Недоумком капитан Стокер выглядеть не любил, потому и отпустил вутайца, хорошенько поблагодарив его за ценные сведения. Мэттью Стокер, не торопясь, заварил себе зелёного чаю и принялся думать, раскладывая по полочкам факты, косвенные улики, собственные мысли о преступнике и доказательства, верные и не верные.  «Что же у нас за маньяк такой? И причём здесь тень, свет и детские пряталки?» - ломал голову капитан Стокер. - «Убивает он всегда только по вечерам. Это — тень? Возможно, возможно. Он выслеживает их по какому-то одному ему известному признаку, приходит к ним домой... Энн Мидфорд не в счёт, она была самой первой, а остальных он навестил, когда они уже вернулись с работы. Так, но как же тогда быть с Мейлой Комацу? Почему никто из вутайцев на обратил внимания на мужчину, шаставшего по их кварталу и зашедшего в одну из дверей? Или они его всё-таки видели, но не подумали на него? Такси, темнота, шашки, эмблема на машине, горящие фары... Не думаю, что вутайцы часто вызывают себе такси. Кто-нибудь из них обязательно заметил бы автомобиль. Надо поспрашивать: вдруг кто-нибудь да вспомнит. Но фары, фары — могут они быть тем самым светом? Не бесспорно, зато красиво укладывается в теорию. Да и скрыться, убив женщину, на такси можно очень быстро. Надо поспрашивать моих ребяток — может быть, они уже успели накопать в таксопарках что-нибудь очень стоящее».  В то же самое время Вельд и Винсент сидели в кафе «Сытый папа», заедали тепловатый жиденький кофе жареными пирожками с картошкой и разговаривали о недавнем аресте господина Артемиуса Вейрехауса. Винсент всё ещё сердился на Вельда, ругал его, то и дело повторяя: «Ещё раз такое сделаешь — я с тобой точно поссорюсь!»; Вельд же, скупо роняя: «Да понял я всё, перестань», весьма нехорошо думал о своём сегодняшнем подвиге. «Винсент прав», - говорил он себе, жуя пирожок, воняющий луком и перегоревшим маслом. - «Если бы Вейрехаус вдруг оказался хорошим охотником, умеющим метко стрелять, - что вполне могло быть, большие шишки частенько любят собираться кучей и развлекаться, пуляя по диким чокобо, олешкам и жирным курицам, - я сейчас лежал бы на столе у Джереми Пибоди или под капельницей в больнице. Потрясающе замечательная картина! Надо было заранее узнать всё о милых привычках господина Артемиуса. Угу, а где бы я их взял, эти сведения об умении обращаться с огнестрельным оружием? В полицейском архиве? А там их нет, да и быть не могло: Вейрехаус не был судим и не привлекался к уголовной ответственности. Ну да ладно. Пойду опять кого-нибудь арестовывать — сначала соберу о нём всё, что сумею, а после уже решу, стоит ли совать свою голову в горячую печку».  Мэттью Стокер, окрылённый идеей о таксопарке и неуловимом таксисте, пригласил Вельда и Винсента к себе в кабинет, усадил их напротив себя и поинтересовался, как идут дела с поиском автомобиля, стоявшего у дома Донны Пилгрим не далее как три дня назад. Вельд и Винсент ответили, что ничего и никого пока не нашли, но стараются и обязательно будут стараться дальше.  - Ребятки, я не просто так вас по машинным сараям гоняю, - поведал капитан Стокер, нещадно дымя папиросой и допивая остатки чая из кружки. - Дедушка Йо прислал вутайца с утра пораньше. И просил, чтобы мы не забыли: «Убийца прячется в тени, но не боится света». И я вот что думаю: свет — это фары автомобиля. Он не боится оставлять их гореть, пока расправляется с очередной женщиной.  - А ведь точно! - не удержавшись, воскликнул Винсент. - Всё сходится: правильно ты, Вельд, говорил. - Ну, возможно... - протянул немного польщённый Вельд.  - Сынок, не задирай нос, - посоветовал ему капитан Мэттью Стокер. - Докажем - тогда я первый скажу, что ты умеешь анализировать.  Вельд не обиделся на капитана. Право слово, любой начальник сказал бы так своему новому подчинённому, если тот сумел быстрее построить жизнеспособную и привлекательную гипотезу. - Итак, что мы имеем на сегодняшний день? - продолжил капитан Стокер. - У нас есть четыре убитых женщины и серийник — предположительно, всё же таксист. Он действительно имеет возможность зайти в квартиру жертвы, говоря, что ему прислан вызов, и требуя расписаться в квитанции. Убить, закрыть за собой дверь, спуститься по лестнице и уехать.  Вельд не дал ему договорить. - Я вижу один пробел. Одежда. На ней должна быть кровь. Если кто-нибудь случайно увидит... Мэттью Стокер тут же перебил его: - Без сомнения. А много ли людей ходит вечерами по лестницам? Вполне вероятно, что Насмешнику пока просто везёт на отсутствие свидетелей и любопытствующих. А коли ты думаешь, что он пачкает кровью сидение своей машины, то тут ты, сынок, неправ. Люди давным-давно придумали мокрые тряпки.  - А сидения в любом такси обиты кожзаменителем, - подытожил догадливый Винсент. - И грязную тряпку можно выбросить по дороге. Вельд кивнул, соглашаясь с ним. Какое-то слово, сказанное капитаном Стокером, не давало ему покоя. Знать бы ещё, которое... да разве его вот так сразу найдёшь и ухватишь? - Кстати, скоро вечер, - сказал Винсент, посмотрев на свои часы. - Маньяк скоро выползет и пойдёт кого-нибудь убивать. А мы сидим тут и ничего не можем с ним сделать.  - Сейчас — нет, - ответил капитан Стокер. - Завтра или послезавтра, возможно — да. Займитесь вутайским кварталом. Пусть дедушка Йо спросит всех про машину. Если она там была... - То мы на верном пути, - с удовольствием закончил за него Винсент.  - Подождите, - заговорил Вельд, чуя, что вот-вот поймёт, что же это было за слово. - Господин капитан, повторите, пожалуйста, что вы говорили о вызове.  - Сынок, ты ненароком памятью ослабел? Я сказал: «Он заходит в квартиру, говорит, что хозяйка вызывала такси. И просит заполнить квитанцию отказа от вызова». А для этого ей нужно открыть дверь и... - Нет! - Вельд вскочил и быстро-быстро забегал по кабинету. - Нет. Квитанция. Вот оно, я нашёл это слово. Квитанция! Винсент и капитан Стокер смотрели на него и ничего особо не понимали.  - Сынок, ты успокойся, коньячку хлебни, - ласково предложил капитан Стокер и протянул Вельду плоскую, обтянутую поцарапанной бурой кожей квадратную фляжку с крышечкой, похожей на железную гайку. - Сядь, не мельтеши, а то голова уже кружится.  Вельд, отпив хороший глоток, с фляжкой в руке подскочил к Винсенту и прокричал: - Винсент, ты помнишь, что нам показывали бабушки во дворе Клары Сэвидж? У них всех были свежие квитанции за свет! Они говорили, что получили их вчера, то есть тогда ещё тринадцатого марта. В тот самый день, когда маньяк убил Клару!  - Так, Ливермор, не ори, - распорядился капитан Стокер. - Придумал что-то — говори спокойно и медленно.  - Понимаете, всё теперь точно сходится, - сказал Вельд уже тише, положил посудину на стол капитана и сел верхом на стул, положив скрещённые руки на его спинку. - Я понял, почему на маньяка никто не обращает внимания. Даже вутайцы никого не заметили, хотя на нас пялились во все глаза и злились. Мы для них — чужаки. А серийник, выходит, нет. Они привыкли видеть его одежду, а не лицо. Все, кто не вутаец, для них всегда на одну физию. Они даже не подумали, что это и есть убийца.  - Ёбаный насос... - прошептал капитан Мэттью Стокер. - Ещё один шинровец... Счёт за свет.  - Или не шинровец, а служащий какой-то другой компании. Штуки три из них ещё держатся на плаву, но доживают последние дни: с Шин-Ра сейчас конкурировать невозможно. Он приходит, раздаёт всем квиточки, заодно выбирает себе новую жертву и убивает её; он, как и все разносчики, одет в куртку с эмблемой, поэтому, увидев его в подъезде, никто и не думает, что он тут неспроста, и надо скорее звонить в полицию.  - Живо поворачивайтесь, ребятки! - гаркнул капитан Стокер, забыв, что недавно отчитывал Вельда за крик. - Бегом в дом Клары Сэвидж! На квитанциях всегда печатают название и адрес главного офиса! Господин Поль Тедкастер, главный бухгалтер и по совместительству начальник отдела кадров мидгарской компании «Электропульс», ненавидел пареную капусту, утреннюю щетину на своём подбородке, корпорацию «Шин-Ра», слишком худых женщин и безынициативных работников. Капустой его в детстве без перерыва пичкала мать, каждый раз повторяя: «Нежные овощи полезны для пищеварения!»; бритьё постоянно вызывало раздражение на коже (Поль Тедкастер упорно не допускал мысли, что всему виной дорогущая пенка, на которую у него аллергия); «Шин-Ра» была основным, а главное — преуспевающим конкурентом; тощие тётки напоминали Полю Тедкастеру его первую жену Дилли (сейчас он был женат второй раз, на миленькой сдобной пышечке Луизон, трепетно обожавшей его и никогда не перечившей своему повелителю — не то что та языкастая, злая мерзавка!); вялые, не стремившиеся к процветанию компании служащие были, по его мнению, одной из причин грядущего неминуемого разорения «Электропульса». Одного такого болвана, пусть дотошного и старательного, Поль Тедкастер недавно перевёл из бухгалтеров в разносчики счетов за свет, и крепко надеялся, что это деяние поможет «Электропульсу» удержаться на плаву хотя бы ещё пару месяцев. А может быть, и все три — если тот жадный до цифр, но недалёкий и не особо умный сушёный мутноглазый карась будет так же старательно обходить все дома и дотошно следить за своевременной оплатой квитанций за израсходованную электроэнергию. Его участок он раскидал по более расторопным работникам, на вопрос: «А нам за это увеличат зарплату?» свирепо ответил: «Нет!» и «Кому не нравится — можете убираться!», а после пошёл к директору докладывать об экономии средств, собственной изворотливости, и готовности к моментальному пресечению каких-либо совершенно излишних в сложившейся ситуации наглых поползновений сотрудников, мечтающих о трех лишних джилах и совсем не заботящихся о благосостоянии «Электропульса».  Правда, компании от его решения лучше совсем не стало. Клиенты всё так же уходили один за другим, служащие покупали и читали газеты с объявлениями о вакансиях, начальство злилось и грозило закрыть «Электропульс» уже в начале апреля. Но Поль Тедкастер не унывал: он твёрдо знал, что специалисту такого масштаба всегда найдётся место на каком-нибудь другом предприятии. Например, в той самой богатой и процветающей Шин-Ра, куда он недавно отнёс своё резюме. Не получится пристроиться в корпорацию — да мало ли на свете компаний! Где-то найдётся местечко и для него, главное — чтобы оно было высокооплачиваемым, надёжным и достойным его выдающихся лидерских качеств, а заодно и весьма отличных, прямо-таки первоклассных разносторонних способностей. Например, поприсутствовать на вечеринке, рассказать там скабрёзную историйку о ком-то из акционеров, послушать, о чём говорят другие, пустить пяток слухов, напиться в хлам, всё запомнить и вовремя сообщить господину директору о настроениях во вверенном ему коллективе.  В институте Поля Тедкастера учили быть готовым ко всяческим неожиданностям. Увидев перед собой призывно колышущийся бюст и румяные щёчки директорский секретарши Алины, услышав с придыханием произнесённое: «Господин Поль, к вам детективы из тридцатого полицейского участка», он перво-наперво встал, подошёл к большущему зеркалу и придирчиво оценил свой внешний вид. Из зеркала на него смотрел суровый, хорошо причёсанный черноволосый мужчина с квадратной челюстью, младенческими голубыми глазами, прекрасной лепки орлиным носом, упрямо сжатым ртом и замечательно очерченными высокими скулами, одетый в красивый костюм цвета мокрого антрацита и белоснежную шёлковую рубашку с тёмно-коричневым галстуком. Довольно-таки привлекательную картину портила только красная сыпь на подбородке и шее, но Поль Тедкастер посчитал её хотя и досадной, зато совершенно неважной мелочью. Убедившись, что выглядит он как и положено преуспевающему работнику, которого ценит начальство и уважают все подчинённые, господин Тедкастер поправил пиджак и зычным голосом пригласил к себе к кабинет полицейских. А какой хороший стоял денёк! Нежаркий, тихий такой, приятный. Он пах тёплой мукой и сдобой из маленькой кондитерской на углу, новенькой кожей из обувного магазина со стеклянной витриной, уставленной тёмными мужскими ботинками и разноцветными дамскими туфельками, жасминовым чаем, кардамоном и сандаловым маслом из вутайской лавчонки «Деревянная курица», похожей на топорно сработанную лакированную шкатулку, грубо размалёванную чёрным, жёлтым и красным, папиросным дымом, копотью, пылью, неспешно бредущими куда-то людьми и ржавыми водосточными трубами. Он шуршал резиновыми шинами по серой асфальтовой мостовой, вполголоса крякал клаксонами, переговаривался старческими и детскими голосами, лаял тощими остромордыми собачонками, хлопал дверями кафе, шаркал расхлябанными калошами, ворковал голубями на крышах и цокал каблуками по тротуарам. Он лежал брошенной бумажкой от леденца, летел прозрачной плёнкой от сигаретной пачки, планировал газетным листом, упавшим с третьего этажа рыжего кирпичного дома напротив, бежал полосатым сине-зелёным мячиком, удравшим из рук щуплого, курносого малыша с задорным растрёпанным хохолком на макушке, и подпрыгивал неунывающим воробьём, клюющим хлебные крошки у входа в гостиницу «Ежевичка». Дню очень нравился послеобеденный, сонный Мидгар, день с удовольствием задержался бы в нём и подольше, да не получится: скоро на толстых лохматых лапах подкрадётся хмурый, угрюмый вечер, вежливо скажет: «Уступай-ка, дружочек, место», и прогонит день туда, где сейчас цветут земляника и помидоры, где по утрам скрипит ворот смастерённого из брёвен колодца, где ходят черноглазые мужчины со смешными косичками и круглолицые девушки, одетые в разноцветные шёлковые халаты с красивыми расшитыми поясами, хитроумно завязанными на спинах.  Но пока вечер ещё не пришёл - день смотрит на город, лениво потягивается и зевает. Ловит в окнах своё отражение, вразвалку бредёт по узким карнизам, заглядывая в гостеприимно открытые форточки, благодушно кивает сидящим на черепичных скатах воронам и старается не замечать великанских бетонных опор, соединяющих Плиту и давным-давно не видавшую солнца землю. День не очень приветствует, когда его живой, яркий свет подменяют подслеповатыми белоглазыми фонарями; он постоянно говорит об этом жителям Мидгара, но его почему-то никто не слышит. Вот и приходится дню делать вид, что он просто прочистил горло. А заодно уверять себя: «Если не считать огней с ночи до ночи, Мидгар, в общем-то, неплохой и неглупый город. Когда-нибудь он поймёт, что нельзя долго прятать своих насельцев под многотонной Плитой. Тогда я смогу полюбить его ещё больше».  День видит всё, но никогда не лезет в чужие мысли. Не потому что он равнодушен — нет, совсем нет: он, скорее, опасается за собственный созерцательный и обычно здравый рассудок. Если увидеть, о чём думают люди, можно запросто сбрендить. Хотя... называют же какие-то дни сумасшедшими — уж не оттого ли, что дни иногда подглядывают, что творится у некоторых двуногих в замученных круговертью дел головах? Но наш день желает наслаждаться спокойным пребыванием в городе Мидгаре; он упрямо не обращает внимания на идущего по улице человека, в чьём старом коричневом портфеле с простым, истёртым пальцами латунным замком лежат кассетный магнитофон, пластиковый пакет с отрезанными волосами, и острый, блестящий кухонный нож для разделки мяса. Дню нет дела и до двух молодых людей, шагающих по переулку Лилового Осьминога. Они ищут дом номер двадцать три, в котором доживает последние месяцы почти разорившаяся энергетическая компания «Электропульс». Сейчас молодые люди углядят вывеску, войдут в синюю деревянную дверь, и попросят премиленькую секретаршу, колдующую над кофеваркой, позвать начальника отдела кадров.  Вельд смотрел на горбоносого щёголя и думал, почему же ему так не нравится этот вполне приятный в общении и очень деловой человек. Вроде бы ничего такого особенного в нём и не было: живут же на свете и другие люди с угловатыми челюстями, хищными носами, тонкими губами, прилизанными волосами и ясными голубыми глазами. Наверное, всё дело заключалось именно в сочетании немного наивного, открытого, любопытного взгляда и жестких складок вокруг крепко сжатого рта — оно казалось Вельду ненастоящим. Будто высокомерный, презирающий всех вокруг, самоуверенный и самовлюблённый мужчина в один прекрасный момент решил, что ему обязательно надо научиться быть эдаким «добрым малым» и очень долго, тщательно отрабатывал перед зеркалом выражение глаз, гораздо более подобающее новенькому, совсем непривычному образу.  - Так вы, господа, уверяете меня в том, что один из наших работников совершает все эти ужасные преступления? - вкрадчиво проговорил тот самый человек, начальник отдела кадров по имени Поль Тедкастер. - Вы хорошо проверили ваши выводы? В противном случае компания «Электропульс» будет вынуждена подать на вас в суд за умышленное оскорбление чести и достоинства. Вы же этого не хотите, правда? «Сам ты «противный случай», - злобно подумал Вельд. - «Какого хрена я посчитал тебя хорошим собеседником, блядский потрох?» А вслух сказал только: - Будьте любезны, дайте адреса разносчиков квитанций за свет. Иначе компания и вы лично получите штраф за оказание препятствий следствию.  - Ах, ну что же вы, господин детектив Ливермор! Можно подумать, что я и «Электропульс» чем-то когда-то насолили «Тридцатке». Я просто поинтересовался, поверьте мне, детектив, - деланно мягко, беззлобно рассмеялся похабный ублюдок. - Конечно, я с удовольствием предоставлю вам наши книги. Вот, пожалуйста, интересуйтесь сколько желаете. Или, возможно, - он перешёл на медовый шёпот. - Вам требуются какие-то особые сведения?  «Вон оно что... Доносчик. Теперь понятно, для чего тебе понадобились такие умильные детские глазки», - отметил про себя чрезвычайно довольный Вельд, глядя то на конторскую книгу в зелёном клеёнчатом переплёте, то на солидные круглые часы с начищенным медным маятником. - Что вы подразумеваете под словами «особые сведения»? Ээээ... политическую неблагонадёжность? Или что-то ещё? - вежливо осведомился он, совершенно невинно помаргивая и рассеянно почёсывая в затылке. - Я имею в виду репутацию работника среди руководства компании и других служащих. А также пристрастия вроде азартных игр и алкоголизма.  - О, конечно же, расскажите нам всё, что вы знаете о разносчиках, - ласково предложил Вельд. - Возможно, ваши сведения помогут нам найти и арестовать преступника. Меньше чем через пятнадцать минут Вельд и Винсент уже знали, что разносчиков счетов в компании четверо, что все они — люди немолодые, тихие и семейные, не замаранные ничем, кроме отсутствия продуктивных идей, инициативы и большого служебного рвения. Одного работника Поль Тедкастер недавно перевёл из рядовых бухгалтеров, а остальные трое изначально были приняты им на эти не особо высокие должности. К тому же, двое из них любили по вечерам играть в кости на деньги, пить пиво и нехорошо отзываться о начальстве «Электропульса», третий обожал бездомных кошек и тратил на них пол-зарплаты, за что неоднократно бывал бит и обруган своей сварливой, вечно неопрятной женой, а четвёртый, бывший бухгалтер, вообще не был замечен ни в чём непристойном или хотя бы мало-мальски предосудительном.  - Знаете что? - поразмыслив, сказал Полю Тедкастеру Вельд. - Расскажите побольше о кошатнике и бухгалтере. Сдаётся мне, кто-то из них и есть нужный нам господинчик. Хотя нет, любитель животных обязательно должен иметь специфический запах. Он отпадает. Давайте мне все привычки второго.  - А чем вам не нравятся игроки в кости? - доброжелательно поинтересовался господин Поль. - Они болтают. Им есть куда и где спустить пар, - отозвался Вельд, открывая зелёную книгу и разглядывая неровные чернильные строчки. Почерк у господина Тедкастера был таким же неприятным, как и он сам: мелким, неудобочитаемым, зато с разными виньетками и загогулинами. - Что же вы замолчали? Продолжайте, продолжайте, любезнейший, я весь внимание.  Я шёл за ней по Средней Закатной улице. Фонари подглядывали за мной своими столбами и скалились жёлтыми, бессмысленными глазами. Она еле плелась, я уже стал думать, что моя возлюбленная никогда не придёт домой. Я весь извёлся от ожидания. Мою руку оттягивал портфель с магнитофоном, я жаждал услышать новую песню и узнать, чем она отличается от других.  Оказалось, что почти ничем. Разве что голос у моей обожаемой счастливицы был ниже, проникновеннее и красивее. Наверное, она тренировала его в бесконечных разговорах с посетителями и другими официантками.  Я оставил её, такую счастливую, тихую и восхитительно прекрасную без этих надоедливых белых волос и тяжёлых, безобразно отвисших грудей. Я поцеловал её на прощание в красный прелестный рот и ушёл.  Завтра я найду ещё одну будущую очаровательницу. А сегодня послушаю все три песни и решу, какая из них мне нравится больше. Все они по-своему удивительны, но мне надо понять, какая из них убаюкивает меня быстрее и лучше.  Когда я возвращался домой, со мной заговорил крюк, свисающий на тросе со стрелы крана. Он сказал, что какие-то люди меня не любят. Я поверил ему: меня любят только мои счастливые женщины. Крюк добавил: «К тебе в гости скоро придут двое из них. Они уже близко. Они мечтают оставить тебя без песен». Я ответил: «Не беспокойся, дружище. Они всё равно не догадаются ни о чём. Им не дано слышать песни, они же самые обыкновенные недалёкие люди». Крюк посоветовал мне быть осторожнее. Я помахал ему рукой на прощание, и отправился к себе, на улицу Первого Профсоюза.  Поль Тедкастер молил Богиню избавить его от надоедливых полицейских. Он уже не радовался, что предложил детективам свои «особые сведения». Точнее, тому косматому и настырному, который без конца требовал всё новые и новые подробности серенькой жизни неприметного и глуповатого бывшего бухгалтера Эндрю Дженкинса; второй из полицейских благоразумно молчал и слушал. Зато первый въелся в него будто вонючий клоп в одеяло: расскажи ему то, объясни другое, поведай третье, пятое, десятое, пятидесятое... И ведь приходилось говорить, напрягать память, вспоминать все подсмотренные мелочи и несуразности, чтобы не показаться детективу пустым, ничего не знающим болтунишкой, гораздым только хвастаться да прикидываться светочем проницательности!  По словам начальника отдела кадров, Эндрю Дженкинс был человечком замкнутым и очень злобным. Мелочный, педантичный, слишком старательный, вечно недовольный собой и другими, он редко рассказывал о семье, крайне неохотно шёл на любой контакт и постоянно бросал косые взгляды на людей, которые были выше его по должности. На его столе всё всегда лежало в одном и том же порядке; когда кто-нибудь случайно брал его карандаш или ручку — Эндрю Дженкинс вставал и моментом возвращал свою любимую, драгоценную собственность.  «Да. Это он», - думал Вельд, складывая в уме факты. - «Один и тот же запах, усидчивость, неприязнь к начальству и другим людям. Замкнутость, дотошность, молчаливость и зависть. К тому же, как раз его недавно перевели в разносчики — хлоп, и в голове у него что-то сдвинулось». - Господин Тедкастер, можем мы воспользоваться телефоном компании? Спасибо вам преогромное. Винсент, скажи капитану Стокеру, что мы выходим на задержание. Пусть позвонит прокурору и подготовит ордер. А мы с тобой бегом двигаем на улицу Первого Профсоюза.  «Ёбаный чёртов убийца живёт прямо рядом со мной, - ругался про себя Винсент. - «И он каждый день топтал те же самые поганые переулки! Он ходил в двух шагах от меня, и никто не мог догадаться, что это он шлёпает по моей улице». - Вельд, я заскочу на минутку к себе. - Какого хрена? Зря потеряем время, - отвечал ему на бегу Вельд.  - Да это быстро, я только возьму ружьё. Понимаешь, этот паскудный уёбок мог изуродовать и убить мою Лили! - А, ты имеешь в виду, что он выбирал между ней и Донной? - Откуда ты знаешь? - поинтересовался Винсент, весьма подозрительно глядя на своего друга.  - Ты же рассказывал мне, что Лили тебе говорила. На улице за ней кто-то шёл, помнишь?  - Ну да... - Винсент ненадолго остановился, но сразу же догнал Вельда. - Всё точно так и было. Она и Донна разговаривали на крыльце парикмахерской. Эндрю Дженкинс, вероятно, принёс квитанцию за свет, увидел их и понял, что они чем-то его привлекают. Потом пошёл вслед за Лили, но по каким-то своим рассуждениям выбрал беднягу Донну. У меня даже указательный палец дёргается: так мне хочется как следует попугать этого пидораса! - Ладно уж, так и быть. Бери с собой свою дуру и мигом вниз. Если упустим — капитан с нас живых не слезет.  - Я сейчас! - Винсент, даже не оглянувшись, исчез в подъезде.  Вельд, сунув руки в карманы плаща, смотрел на крашеную коричневым дверь с вкривь и вкось нацарапанной ножом надписью «Лона — шлюха». Что поделаешь, если друг непременно захотел попугать маньяка ружьём? В конец концов, это его право. А вот правосудие — дело куда более тонкое и деликатное. Пусть Эндрю Дженкинс хорошенько помучается в одиночной камере, потом на суде перед родственниками убитых, журналистами и присяжными, и прочувствует каждую секунду времени между вынесением приговора и казнью на ранней зорьке.  Совсем низко над ним пролетела большая ворона, по пути обронив смачную каплю. Бело-жёлтый, вонючий шлепок размазался по грязному тротуару; Вельд брезгливо потянул носом и быстро-быстро отодвинулся в сторону.  Эта тварь накинулась на меня прямо с порога. Я смотрел на её искажённое злобой рыло, слушал бранные слова, сыпавшиеся из её поганого рта и думал, что я всей душой ненавижу эту проклятую, вечно несытую мразь. - Куда ты дел мой любимый кухонный ножик? - визжала она, размахивая своими жирными руками-окороками. - Зачем ты таскаешь из дома вещи? Дрянь. Убогая, паскудная дрянь, стерва, чудовище, животное, гадина. Она оскверняет мои уши, полчаса назад наслаждавшиеся чудесной песней моей возлюбленной.  - Сука, - неспешно, с чувством ответил я. - Сука, тупая безмозглая падаль. На кой чёрт тебе вдруг понадобился кухонный нож? Ты же никогда не готовила ничего, кроме паршивых замороженных котлет и макарон с сыром.  Она подавилась на полуслове и раззявила рот во всю ширь.  - Ты мне надоела, мерзавка. Я хочу, чтобы ты сдохла и перестала мучить меня своим никчёмным существованием.  Ага, пришла в себя, помойная погань. Завыла: - Да как ты смеешь так про меня говорить? Я отдала тебе лучшие годы, потратила на тебя свою молодость, загубила карьеру актрисы... Я тотчас же оборвал её: - Какую карьеру? О чём ты вообще, убогая? Ты посмотри на себя, кусок сала! Ты обрюзгшая, неухоженная, выбеленная пергидролем бабища. Показать тебе, где зеркало в нашем доме? Она завопила не хуже пожарной машины, стала смешно подпрыгивать и пыхтеть. - Убирайся вон из моего дома! Я сейчас позову полицию! - заливалась она, грозя мне своим кулаком. Я видел тонкое золотое кольцо, глубоко врезавшееся в её мясистый, коротенький палец.  Это неприглядное зрелище стало последней каплей. - Я устал, я устал, я устал, - равномерно забормотал я, раскрывая портфель и доставая оттуда нож. - Хотела видеть его? Вот он, твой ножичек, стерва!  Она выпучила глаза, будто увидела у меня на плечах вторую голову или что-то ещё похлеще.  Я сжал нож в руке и заговорил, глядя прямо в толстую харю этой мерзавки: - Может быть, я был плохим мужем. Не отрицаю. Но ты — ты сломала и испоганила мне всю жизнь. Я заберу тебя с собой, моя дорогая жёнушка. Может быть, хотя бы в аду мы будем достойной парой.  Дом номер сто одиннадцать, самый обычный, ничем не примечательный пятиэтажный дом из крупного, ржаво-коричневого кирпича, с тремя узкими подъездами, пожарными лестницами и плоской, недавно перекрытой железной крышей, во все окна смотрел на двух молодых людей, идущих через двор и сосредоточенно беседующих о чём-то, наверное, очень важном. «Заходим вместе, справа и слева», - говорил один из них, черноволосый и с огромным ружьём на плече. - «Я наставляю на него «Бергмосс», держу под прицелом, а ты быстро хватаешь его и надеваешь наручники. Потом ты ищешь, где этот мудак хранит волосы, да и вообще обшариваешь всю квартиру. Как только что-то найдёшь — идёшь и звонишь капитану Стокеру: пускай побыстрее гонит сюда машину». Другой, улыбаясь, спрашивал: «А что тогда будешь делать ты? Заставишь его постоянно смотреть в дуло своего любимого «Бергмосса»?» Первый молодой человек посмотрел на него и коротко кивнул: «Да».  Эта паскуда мычала как недорезанная корова, а я медленно, наслаждаясь каждой секундой, подносил нож к её возмутительно жирной шее. Наконец-то я раздавлю эту глупую, поганую гниду! Стряхну и брошу её валяться. Она никогда больше не будет изводить меня своей наглостью.  Но эта стерва почему-то не испугалась ни моего ножа, ни меня. Она упёрла руки в свои обвисшие, непередаваемо отвратительные бока, ухмыльнулась во все свои мерзкие зубы и прошипела: - Положи нож на место, трусливый, никчёмный, ни на что не годный подонок!  Я не успел ничего ответить: кто-то резко и требовательно два раза позвонил в мою дверь. Эта гадина, конечно же, на всех парах потащилась в прихожую. - Кто там? - омерзительно-ласково пропела она и загремела ключами в кармане. - Полиция. Господин Эндрю Дженкинс дома? - рявкнули из-за двери.  - Ха-ха, за тобой, дурак, уже полицейских прислали, - во всю пасть заржала эта поганая дрянь. - Минуточку, господа, я сейчас вам открою и забирайте скорее этого проходим...  Я не дал этой уродине договорить. Я схватил её за гнусные, курчавые пергидрольные патлы и сильно рванул их вниз. И с восторгом резанул ножом по её некрасивому, такому мягкому горлу.  Она забулькала, захрипела, застучала ногами по полу. Кровь хлестала из неё как из только что забитой свиньи. Хотя почему как — она и была свиньёй, со своим толстым рылом, задницей и копытами.  - Немедленно откройте! Полиция!  Ага, это уже совсем другой голос. Их там двое. Не стану открывать. Я боюсь.  - Открывайте, или мы вышибем дверь! Опять первый. А это животное ещё до сих пор не подохло! Надо бежать. Куда? В окно, на пожарную лестницу, оттуда скорее на крышу. Потом на крыши соседних домов, спуститься и удирать со всех ног.  Выстрел.  Винсент Валентайн устал ждать ответа и вышиб замок картечью. На залитом кровью полу сипела перерезанным горлом высокая, толстая женщина с кудрявыми белыми волосами, одетая в засаленный сине-жёлтый полосатый халат; мокрые красные отпечатки мужских ботинок вели по по светлому коридору за угол и, вероятнее всего, в кухню: оттуда несло подгоревшими макаронами. Женщина затихла, голубые глаза её остекленели и слепо уставились в потолок. Винсент, перешагнув через тело, пошёл по следам Эндрю Дженкинса. К отпечаткам ботинок убийцы на серо-зелёном линолеуме один за одним прибавлялись липкие багровые отпечатки его собственных кожаных модных туфель.  Иногда они перекрещивались, и каждый след поверх следа убийцы будто перечёркивал Дженкинсу возможность сбежать от полицейского Винсента Валентайна.  Я очень боюсь высоты, но полицейских я боюсь ещё больше. Главное — не смотреть вниз, чтобы не затошнило и ноги не стали ватными. Надо глядеть в кирпичную стену перед собой и считать про себя до тысячи.  Сто пятьдесят один. Сто пятьдесят два. Сто пятьдесят три. Ага, вот, наконец, и край крыши! Перелезть и бежать, бежать!  Я прекрасно слышу громыхание шагов за спиной. Полицейские не оставят меня в покое. Они гонятся за мной. Надо бежать быстрее. Чей-то голос душераздирающе вопит: «Не стреляй! Он же свалится, не стреляй, Винсент!» Стреляет. Что-то с визгом проносится над моей головой.  Железо крыши такое скользкое. Воздух отказывается держать меня. Оранжевые, жёлтые и голубые окна этажей улетают вверх.  Больно.  Очень больно. Мама, это ты? Ничего не болит... Темно.  У Эндрю Дженкинса была разможжена голова; из-под затылка вытекала широкая лента крови.  - Ну зачем ты в него стрелял? - укоризненно говорил Вельд, сидя на корточках возле трупа.  - Так он же бежал... - виновато моргая, разводил руками его напарник.  - Эх ты, снайпер! Мы могли его взять живым.  - Да вот как-то так оно само получилось... Я вылез — он убегает. Ну я и выстрелил... Ты же знаешь, как я стреляю. Я не хотел его убивать, я просто дал залп картечью прямо над его глупой тыквой.  - Дурень. Ты понимаешь, что он слишком легко отделался? - у Вельда даже губы побелели от злости. - Он убил... раз, два, три... шестерых человек и ещё двое погибли из-за него: Питер Меррик, друг Энн и художница Элизабет Кэтчер! И за всё это он получил не тюремную камеру, суд и смертную казнь, а несколько секунд обыкновенных страха и боли. Он должен был умирать медленно, по капельке каждый день, а ты милосердно разрешил ему сдохнуть сразу!  Винсент, пошмыгав носом, посмотрел на его физию, отвернулся и ничего не сказал.  Ему очень хотелось забыть страшное, с прищуренными глазами, жестокое лицо друга.  * * * * * Ночь сидит на трубе и старательно делает вид, будто давным-давно знала, чем всё закончится. Она смотрела на мир глазами Грегори Миллса, с которого всё началось, и глазами старого вутайца, без которого дело тянулось бы ещё долго; глазами парикмахерши Лили Крамер, еле бредущей по туманному, тёмному переулку и глазами мыши Красотки, обожающей сыр и деловито требовавшей его от своего двуногого друга; глазами Поля Тедкастера, явившегося невольной причиной того, что Эндрю Дженкинс сошёл с ума, и глазами самого Дженкинса, наслаждавшегося очередной песней избранной им счастливицы. А ещё она знает, почему Вельд Амброзиус Ливермор пойдёт работать в Шин-Ра и создаст Департамент Административных Расследований, почему талантливый юрисконсульт Эмилия Вудсток через год уедет из Мидгара в Коста-дель-Соль, почему указательный палец Винсента Валентайна станет дёргаться перед началом любой рискованной операции, и почему сам Винсент единственный раз в жизни не обратит на это внимания — оттого что сочтёт обычным мандражем перед очень ответственным разговором с маньяком-учёным Ходжо.  Она не ведает только одного — с чего вдруг ей стали интересны все эти странные люди.  Наверное, ей было просто скучно и одиноко.  А впрочем - кто ж её знает, ночь?