Пой для меня

Шеф полиции, господин Клод Рейвенштиль, с утра пребывал в настроении благостном и чуть-чуть игривом. Колетт, уехавшая в Коста-дель-Соль, подняла его с постели звонком и радостно выпалила, не давая отцу вставить ни одного слова: «Папа, представляешь, моего Майкла пригласили в Мидгарскую коллегию адвокатов! Он так блестяще защищал Барнеса — ну ты помнишь, я тебе говорила, это тот самый, которого обвинили в краже картины, - выиграл дело, и не просто выиграл, а добился полного оправдания по всем статьям! Папочка, через неделю я снова буду в Мидгаре! Мы купим домик рядом с твоим, и я буду каждый день тебя видеть, ура! Я так рада!» Клод Рейвенштиль от счастья чуть трубку не выронил.  - Конечно, дорогая, приезжай скорее, я так соскучился по тебе! - Пока, пап, увидимся через семь дней, - Колетт явно не терпелось сообщить новость подружкам, поэтому разговор с отцом она поспешила прервать.  Господин Рейвенштиль слушал короткие гудки, расплывшись в широчайшей улыбке. Ну наконец-то, наконец-то, свершилось! Его девочка снова будет при нём. А каких трудов стоило добиться от коллегии приглашения для её мужа, Колетт знать не обязательно и даже вредно. Она же не виновата, что её муж способен только говорить прочувствованные, красивые речи, поражать дам безукоризненным пробором, а мужчин — способностью пить, не пьянея, и сочинять неприличные анекдоты. Ни огня в нём, ни изюминки, ни соображения. Этот болван так и остался бы сидеть в своей Косте до пенсии! Зато теперь Колетт будет довольна: Майкл — на виду, отец всегда чем сможет, тем и поможет его карьере, да и положение в мидгарском обществе доченьке тоже не помешает.  После вчерашнего тумана солнце светило как-то особенно добро и кротко. Клод Рейвенштиль наслаждался его неяркими лучами, пробивавшимися сквозь неплотно закрытые, тяжёлые густо-зелёные занавески, любовался на плавно кружившиеся подсвеченные пылинки и думал: «Семь дней. Всего лишь семь дней. А завтра будет всего только шесть, а послезавтра — пять... Надо купить Колетт браслет с изумрудами. Она точно обрадуется. Вряд ли самодовольный осёл Майкл баловал её такими дорогими подарками. Ничего, родная, папа тебя любит и сделает всё, чтобы ты была счастлива. А Майкл может отправляться ко всем чертям! Всё равно он мне никогда не нравился. Я говорил Колетт, что этот манекен с пробором ей никакая не пара, да кто же в восемнадцать-то лет слушает своего замшелого предка? Ничего, я вот посмотрю, как он к ней относится! Услышу хотя бы раз, что Майкл нагрубил Колетт — он у меня птичкой улетит обратно в Коста-дель-Соль, да ещё и без денег и перспективы: уж я-то об этом позабочусь, дорогуша, не сомневайся! Бракоразводный процесс будет вести мой старый друг, Томас Рипли. Уж он постарается, чтобы Колетт получила всё имущество этого субчика! А потом я подыщу ей мужа подостойнее, например...» Размышления его прервала так некстати вошедшая Йоланда, симпатичная, кудрявая брюнеточка-секретарша. Увы, замужняя и строгих правил.  - Господин Рейвенштиль, к вам господин Стокер из тридцатого полицейского участка и двое его детективов. Говорят, что у них срочное, прямо-таки неотложное дело, - Йоланда выжидающе уставилась прямо в лицо начальству, вертя в пальцах синюю авторучку. - Хотят сделать какое-то заявление. - Приглашай, - сказал Клод Рейвенштиль и удручённо вздохнул.  Мэттью Стокер, широкоплечий и основательный как старинный комод, неторопливо открыл дверь, вошёл и, как показалось шефу полиции, заполнил собой сразу весь его кабинет. Клод Рейвенштиль аж непроизвольно откинулся на спинку кресла, чтобы получить побольше простора и воздуха. За могучей спиной Стокера возникли двое высоких молодых людей с осунувшимися физиономиями и очень тревожными взглядами. Вельд Ливермор и его приятель по академии — как его там? - ах да, Винсент. Фамилию его Клод Рейвенштиль никак не мог вспомнить. Валенвинд? Валенрейн? Валенбергер? Валенски? Или, может статься, вовсе Вальвейнер? «Ну надо же, вертится в памяти, а никак не хочет выскакивать, только дразнится, рожи корчит, зараза, посмеивается. Что за фамилия такая дурацкая, право слово!» «Тьфу ты, конечно же, Валентайн! Эх, старею...» - Здравствуйте, господин Рейвенштиль, - начал капитан Мэттью Стокер.  Вельд и Винсент торопливо поздоровались вслед за ним. - Приветствую вас, господа. Чем обязан вашему появлению? - шеф полиции волей-неволей заинтересовался, поэтому придвинулся обратно к столу.  Мэттью Стокер посмотрел ему прямо в глаза и выдал: - В Седьмом секторе объявился маньяк. Серийный убийца. Три изуродованных женских трупа за пять дней, господин Рейвенштиль.  - Зона комфорта? - изменившись в лице, сразу же спросил шеф полиции. - Стиль? Предположительные приметы будущих жертв? Род занятий? Возраст? Социальное положение? - Первое пока не выяснено, - нехотя отозвался капитан Стокер. - Возможно, весь Седьмой сектор. Насчёт стиля уже понятно: убийца ножом вспарывает рты и щёки женщин по направлению к ушам, а в качестве сувениров забирает с собой волосы.  - Срезанные, вырванные или вместе со скальпом? - Клод Рейвенштиль, подавшись вперёд, так и сыпал вопросами. - Все или только часть?  - Думаете, это Вязальщик? Нет, не его стиль. Вязальщик интересовался бровями, веками и длинными прядями волос на висках, и никогда не трогал рты жертв, - ответил капитан Стокер. - К тому же, он не появлялся уже лет пятнадцать.  - Простите, а кто такой этот Вязальщик? И почему его так прозвали? - Вельд не выдержал и встрял в разговор. - Сынок, помолчи пока. Нам сейчас не до твоего любопытства. Я заявление делаю, разве не слышишь? - Мэттью Стокер не разозлился, но от его спокойного тона у Вельда сразу отпала охота спрашивать дальше.  - Так что там с волосами убитых? - напомнил Клод Рейвенштиль. - Срезает на затылке под корень и забирает с собой.  - Дальше, - Клод Рейвенштиль достал лист бумаги и принялся записывать слова Стокера.  - Возраст жертв от восемнадцати до двадцати пяти. Стало быть, маньяку лет примерно под сорок, - рассудил капитан.  Вельд открыл было рот, чтобы поинтересоваться, откуда взялся такой странный вывод, но вовремя вспомнил, в чём дело. На занятиях по психологии лектор говорил, будто маньяк средних лет таким образом как бы омолаживает себя, и чем больше убивает, тем младше становится.  - Убийца, по-видимому, предпочитает женщин с выбеленными волосами. В случае с Мэйлой Комацу он, скорее всего, ещё не до конца выработал стиль: Мэйла была брюнеткой, - продолжил капитан Стокер. «Силы небесные! Моей Колетт двадцать три, и она давно красится пергидролем...», - побелев от ужаса, подумал Клод Рейвенштиль. - «А если зона комфорта не только Седьмой сектор, но и Восьмой? Там же магазины, лавки, салоны...» - Социальный статус жертв низкий: проститутка, домохозяйка и парикмахерша. «Уф-ф-ф, отлегло! Колетт всё-таки моя дочь и жена преуспевающего адвоката», - шеф полиции даже заулыбался. Но быстро убрал с лица всё веселье: Стокер глядел на него несколько настороженно и, пожалуй, недоумевающе. Клод Рейвенштиль рассердился на самого себя, нахмурился и сказал: - Капитан, вы сами займётесь делом о серийном маньяке? «Тебе-то хорошо, пень ты неповоротливый! У тебя детей нет», - мысленно ругал Клод Рейвенштиль Мэттью Стокера. - «Была бы у тебя дочь, возрастом как моя девочка — тебя точно так же бы до самых печёнок пробрало».  - Я возглавлю группу расследования, но основную работу будут делать детективы Ливермор и Валентайн, - отозвался капитан Стокер.  - Хорошо. Я сию минуту свяжусь с прессой. Сами знаете, нам потребуются и газеты, и радио, и телевидение. А вы, капитан, садитесь за пишущую машинку. Три экземпляра, обычный шрифт, полтора интервала — да что я вас учу, вы и сами всё знаете.  Последние слова Клод Рейвенштиль договаривал, уже убегая из кабинета в приёмную. Оттуда послышалось громкое: «Йоланда, живо звони и приглашай ко мне всех главных редакторов! В Мидгаре маньяк. Сейчас будем всех успокаивать и обещать, что скоро его поймаем». Секретарша пискнула что-то неразборчивое и принялась яростно накручивать диск телефонного аппарата.  Мэттью Стокер, кряхтя, водрузил своё седалище на неудобный, жёсткий деревянный стул с прямой спинкой, переложил белые листки фиолетовыми копирками, умело заправил всю кипу в каретку и быстро-быстро застучал по чёрным пластмассовым клавишам пальцами, похожими на толстенькие сардельки. В другое время Вельд и Винсент посмеялись бы над таким уместным сравнением, но сейчас им было не до хихиканья. Под сбивчивое щёлканье, металлический звон рычага и грохот каретки, с силой ударяющейся о железный ограничитель, в их головах бушевали мысли: «Маньяк. Серийник. Он убивает людей. О нём напишут все мидгарские газеты. Мы продолжаем расследование, нас не отстранили, хотя могли. Надо постараться оправдать такое доверие. Нам нельзя подвести капитана!» Только сейчас, здесь, в кабинете шефа полиции, Винсент и Вельд до конца поняли, чем обернулось для них рядовое дело об убийстве Энн Мидфорд. Они знали, что такое серийный маньяк, потому что слушали лекции и сдавали спецкурс, а в жизни всё оказалось гораздо страшнее и, вместе с тем, прозаичнее. Капитан Мэттью Стокер барабанит по клавишам, шеф полиции Клод Рейвенштиль монотонно бубнит в телефонную трубку — наверное, убеждает кого-то, что это не розыгрыш, - секретарша Йоланда, цокая каблуками, ходит туда-сюда по приёмной. А где-то в Седьмом секторе затаился убийца. Он думает, прикидывает, выбирает... Равнодушно оценивает: «Эта не подходит, эта — тоже. И эта не по мне, и вон та. Ага, вот она, моя следующая!» Потом берёт нож и идёт убивать. А Вельду и Винсенту надо понять, почему он убивает, как догадывается, что видит именно жертву и, самое главное — кто он такой. И зачем ему уродовать лица женщин, да ещё и забирать с собой волосы.  - Готово? - Клод Рейвенштиль снова вошёл в кабинет.  - Да, разумеется, - ответил капитан Стокер, протягивая ему листки с ровными машинописными строчками.  Вельд содрогнулся. Чёрные буквы на белой бумаге... Несколько минут назад были только слова, произнесённые Стокером и Рейвенштилем, да его собственные домыслы и рассуждения. А теперь они обрели плоть. Стали осязаемыми, вещественными, их можно потрогать и прочитать. Буквы обозначили событие; оно стало реальным, действующим, жутким. Зыбкая, безликая фигура с ножом в руке получила право на существование. Пока она была просто витающими в воздухе умозаключениями, от неё можно было отмахнуться, не обращать на неё внимания — ну есть кто-то там, что с того? - сейчас же об этом не могло быть и речи. Стиль убийства, внешность, социальный статус и возраст предполагаемых жертв, зона комфорта, «сувениры» — вот он, маньяк! Он живёт. А те женщины — умерли. Всё зафиксировано, записано. И этого уже не исправить даже шефу полиции Мидгара. Можно порвать бумагу в клочки, сжечь её и выбросить пепел. Но серийник никуда не уйдёт. Впрочем, это в чём-то и хорошо: абстракцию не поймаешь, не арестуешь и не посадишь в замечательную, превосходную, бронированную от пола до потолка одиночную камеру.  - Благодарю, капитан, - Клод Рейвенштиль кивнул и положил заявление в новенькую картонную папку с верёвочными завязками. - Да, кстати. Как, по-вашему, газетчики назовут этого сумасшедшего? - Насмешник, - сразу сказал Мэттью Стокер. - У жертв обнажены зубы.  - Хорошо, пусть будет так. Клод Рейвенштиль взял красный фломастер и начал аккуратно выводить заглавную буковку «Н». За ней последовала строчная «а», потом «с», «м»...  «Теперь у маньяка есть имя», - подумал Вельд. - «Мы только что позволили ему стать человеком мужского пола».  - Всё, капитан, забирайте своих молодцов и начинайте шерстить весь сектор.  - Уже уходим, - ответил Мэттью Стокер и грузно потопал к двери. - До свидания, господин Рейвенштиль. Вельд и Винсент торопливо попрощались и вышли вслед за начальством.  Уже по дороге в участок капитан Стокер вспомнил: - Ливермор, ты хотел узнать про Вязальщика? - Ага, - ответил Вельд, вынырнув из раздумий. - Почему его так прозвали? - Он вязал крючком коврики из волос убитых им женщин. Причём вырывал только пряди с висков. А украшал свои «изделия» отрезанными бровями и веками. В его квартире нашли три готовых коврика и одно наполовину законченный. Они висели у него над кроватью, - очень медленно проговорил Мэттью Стокер. - Ребята из восемнадцатого два года ловили этого психа. Случай помог. В доме, где он жил, случился пожар. Огонь погасили, но передняя стена дома обрушилась. - Очень надеюсь, что этот мерзавец сгорел, - проворчал побледневший Винсент. - Возможно. С тех пор о Вязальщике больше никто не слышал. А пожар был — ну-ка, ну-ка, дай вспомнить! - вроде бы в декабре... да, в декабре шестьдесят четвёртого.  - Вот бы и наш урод утонул в какой-нибудь помойной канаве, - зло промолвил Винсент и со всей силы стукнул кулаком по заплатанному сидению из синего кожзаменителя. - Сынок, не ломай машину. Она не виновата в твоём дурном настроении, - сказал Мэттью Стокер и добавил: - Вы сейчас идёте и опрашиваете всех в подъезде Донны. Может быть, кто-нибудь заметил постороннего человека. Сейчас я вас довезу до Раздольной и начинайте.  Вельд и Винсент, не сговариваясь, скривились, выдохнули: «Отлично!» и приготовились к долгим и муторным разговорам с вредными бабушками, истеричными тётками и недоверчивыми стариками.  Им посчастливилось лишь в пятой по счёту квартире. Невысокая, сухонькая, тонколицая старушонка в полосатом желто-зелёном платке, завязанном под подбородком, синем фланелевом халате в белый горошек, пахнущем брусничным вареньем, и коричневых войлочных тапочках на босу ногу всё-таки вспомнила, что вечером видела у подъезда машину с включёнными фарами. Старушка возвращалась из хлебного магазина и очень удивилась, углядев на крыше дорогого автомобиля светящуюся прямоугольную коробку с надписью «Такси-Мидгар». Но кто на ней приехал, она не знала: слишком торопилась домой, чтобы успеть приготовить себе ужин до начала сто тридцать пятой серии «Макса в маске». В телевизионной программе Вельд прочитал, что сериал начинался в полдесятого вечера.  «Неужели Донна приехала на такси? Допустим, забыла деньги, пригласила таксиста подняться... Нет, не так, маньяки не полагаются на случай, они всё высчитывают до мелочей», - Вельд лихорадочно думал дальше. - «Таксист мог выследить Донну заранее. Потом подъехать к дому и позвонить в её квартиру. Спросить: «Вызывали машину?» Донна через дверь отвечает: «Нет». Таксист говорит: «У меня же записан вызов! Откройте, девушка, и посмотрите сами. Вот, улица Раздольная, дом два дробь один, квартира пятнадцать, госпожа Пилгрим». Возмущённая Донна пытается узнать, что за розыгрыш, и отпирает замок. Таксист входит, показывает ей бумажку. Донна берёт её и начинает читать, таксист захлопывает дверь, тащит Донну в комнату и начинает кромсать ножом. Донна от шока теряет сознание, поэтому её криков никто не слышит. Кажется, проясняется...» - Винсент! Я знаю! Маньяк — таксист!  Вечером Винсент пришёл встречать Лили в парикмахерскую. Лили моментально заулыбалась, порозовела и повисла у него на шее с воплем: «Дорогой, я так рада! Я ужасно боялась идти одна, у нас же убили Донну!» Обрадоваться-то она обрадовалась, но не до такой степени, чтобы по дороге домой не устроить отличный скандал. А Винсент только кивал да изредка вставлял слова: не хотел ещё больше злить свою распалившуюся подружку.  - Ты понимаешь, что я могла оказаться на её месте? - громко вопрошала Лили. - Этот гад мог убить меня, а ты два дня лопал виски у Вельда! - Извини, дорогая.  - Что значит «извини»? Ты сам не понимаешь, что говоришь! Как ты можешь просить извинения за то, что меня чуть не убили? - Прости, Лили. - Да что ты заладит одно и то же? Я два дня ночевала без тебя, мне было страшно, на улице за мной кто-то шёл. Неужели я тебе так безразлична? - Лили зарыдала, некрасиво открыв рот, накрашенный розовой блестящей помадой.  Винсент вспомнил рот Донны и промолчал.  Лили сквозь слёзы выплёвывала: - Ну почему ты молчишь? Ты меня больше не любишь?  - Люблю, успокойся, - Винсент откровенно страдал, но терпел.  - Ты всё врешь! Если бы ты меня любил, то никогда не оставил бы спать одну! - Лили бушевала и дёргала его за рукав. - Ну за что-о-о? Последнюю фразу Лили провыла, уткнувшись в плечо Винсента мокрым лицом. Винсент осторожно отодвинул её и сказал: - Лили, дорогая, пойдём домой. Я голодный, у этого дурня даже поесть было нечего, кроме яичницы да рисовой каши. Мне вчера даже снился твой замечательный ужин — так я соскучился по тебе и вкусной домашней стряпне.  Лили, скоренько прекратив плакать, утёрла щёки бумажной салфеткой, наскоро посмотрелась в круглое зеркальце пудреницы и ласково улыбнулась. - Конечно, Винни, пойдём. Сейчас я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое. Вон как ты осунулся, потощал. Ничего, скушаешь пол-курочки, тебе станет хорошо, и мы сходим в кино. Правда, сходим? - Обязательно, - сказал Винсент, а про себя подумал: «Ух, всё закончилось. Вот и славно».  Ты была так прекрасна, моя обожаемая счастливица. Я слушаю твою песню снова и снова. Только с ней я могу заснуть. Ты благодарна мне, что я сделал тебя счастливой? Да, я чувствую это по твоей песне. Твоя песня, твои волосы — они теперь навсегда со мной. Мы никогда не расстанемся, милая!  Ты же не будешь ревновать, правда? Ведь я должен узнать, как поют другие.  Вельд, совершенно измотанный разговорами, приплёлся домой, бросил Красотке кусочек недоеденной булки с повидлом и ничком упал на диван. Красотка брезгливо понюхала слегка зачерствевший мякиш, возмутилась, и взобралась на диванный валик, усевшись прямо перед лохматой макушкой своего друга. Мышь чистила себе усы и ждала.  - Что прискакала? Ешь давай булочку, - сказал Вельд и снова уткнулся лбом в клетчатую обивку.  Красотка посмотрела на него с немым сожалением. Видать, двуногому сегодня крепко досталось, раз он не сажает её на ладонь и не болтает всякие глупости! «А, полежит немного и всё равно начнёт трепать языком», - подумала она и, как всегда, не ошиблась. - Опросили сегодня этот таксопарк. И что? Там ещё две смены, завтра опять придётся болтать, - жаловался ей Вельд. - Я даже встать не могу, чтобы дойти до кухни. А есть-то хочется. Красотка, что же мне делать? «Поднять с дивана свою корму, и постучаться к нелепой дылде». - Можно с Эмилией перекинуться парой слов, но нет сил. Да и не поделится она... - Вельд понюхал воздух. - Макаронами с мясом. С чего ей со мной делиться?  «А ты попробуй. Двуногие жалостливые» - Нет, не пойду. Ну почему ты такая маленькая? Была бы большая — принесла бы мне молока и печенья с орехами.  «Где молоко? Где печенье? Быстро встал и угостил меня!» - Спать, что ли, лечь? «Лентяй!»  Эмилия пришивала матерчатой кукле правую руку и сердилась на непонятливого соседа. Нет чтобы выйти из комнаты, поскрестись в её дверь и опять начать нудить про духи и дурацкие запахи — куда там, надо весь вечер торчать у себя и даже шустрый нос не высовывать! А она приготовила столько новых, добрых и милых слов, которыми хотела наградить этого Ливермора... Ничего, завтра он точно придёт. А она, Эмилия Вудсток, постарается придумать ещё несколько восхитительных колкостей.  Во дворе начальной школы номер три не было ничего примечательного. Невысокий железный забор из прутьев и столбиков, выкрашенный в голубой цвет, пара изрезанных и расписанных мелом деревянных скамеек, овальная клумба с пластиковыми лиловыми георгинами да хлипкое сооружение из тонких, ржавых металлических труб и верёвок, гордо именующееся качелями. Зато на детишек, мамочек и бабушек, столпившихся у порога, можно с удовольствием полюбоваться. А заодно послушать, о чём они говорят.  - Безобразие какое! - возмущалась одна мамаша, тряся головой. Её высокий белый шиньон опасно раскачивался, но пока что ещё не падал.  - Куда смотрит дирекция? - негодовала вторая, одетая в бледно-розовый брючный костюм и такую же розовую рубашку. Дамочка была полненькой, пиджак и брюки сидели на ней в обтяжку, старательно обрисовывая все округлости, выпуклости и валики. Прямо скажем, напоминала она связку шпикачек, смотанную в клубок. - Это надо же, не прийти с утра на занятия! - почти что визжала третья, высокая и худая как жердь. Её короткий, гладкий чёрный парик съехал набок, открывая над правым ухом блондинистые, кудрявые прядки.  - От госпожи Клары мы этого не ожидали, - строго чеканила бабушка с пучком, заколотым пластмассовым красным гребнем.  - Здорово, сегодня не будет уроков! - наперебой кричали ученики-второклассники. - Может, в киношку на мультики? Кто пойдёт?  Из-за кирпичного угла школы выбежала ещё одна запыхавшаяся мамочка, таща за собой плотненького, щекастого мальчишку в очках.  - Ой, а что все тут делают? - удивилась она. - А мы уже думали, что опоздали. - Нелли, госпожа Сэвидж не пришла в школу, - объяснила ей первая. Та, что с шиньоном.  - Наверное, она всё-таки разболелась, - сказала Нелли. - Вы же помните, госпожа Клара живёт в одном доме с нами. Я вчера её встретила в овощной лавке, она покупала капусту и присматривалась к половиночке тыковки. В сумке у неё были тетрадки. Конечно же, я попросила её прямо при мне проверить, как Том написал диктант. Она мне не отказала и поставила ему «пять»! А потом стала охать, что простыла на сквозняке и у неё ужасно болит спина. - И что дальше? - спросила её жердь в парике.  - Как что? Госпожа Клара сказала, что если спина не пройдёт до завтра, придётся утром вызвать такси. Вы не расходитесь, она, должно быть, сейчас приедет.  Полненькая, рыжеволосая девица невысокого роста сидела на деревянном лакированном подоконнике, задумчиво курила длинную сигариллу, вставленную в изящный резной мундштук и постукивала по стеклу короткими пальчиками с небрежно наманикюренными ногтями. Девица прозывалась Лиз Кэтчер, а сигарилла - «Адмирал Найт; первая пахла духами «Хиллари Код», от второй же при каждой затяжке волнами расходился приторно-сладкий, тошнотворный аромат вишни. Лиз была художницей, обожала рисовать закаты, пить текилу «Санрайз» и желала посвятить двум этим превосходным занятиям всю свою жизнь, но её гражданский муж, Артемиус Вейрехаус, господин практичный и приземлённый, совсем не разбирался в искусстве и никак не хотел понять устремлений своей талантливейшей и красивой жены. Ему зачем-то нужны были завтраки, обеды и ужины, а также чистые рубашки, выглаженные брюки и - о ужас! - новые носки и начищенные ботинки. Лиз уже несколько раз сбегала от него в Кальм, древний, восхитительный город, до краёв наполненный отголосками прошлого, философией, старинными зданиями, музеями, уютными подвальными кафе, где подают крепчайший кофе с ромом и слушают современную музыку, домами высокой моды и, разумеется, творческими личностями — такими же, как и она сама. К несчастью, деньги, взятые ею из дома, почему-то заканчивались очень и очень быстро, и бедной Лиз приходилось искать очередного состоятельного поклонника, охочего не только до её женских прелестей, но и прилично разбирающегося в шедеврах кинематографа, тяжёлом роке, белом стихе и футуристической прозе. Господин Вейрехаус терпеливо ждал пару недель, а после начинал действовать. Он в четверг брал на работе отгул, ночью с четверга на пятницу отправлялся в Кальм, скоренько находил там свою разлюбезную, и долгими уговорами всё-таки склонял её к возвращению в тихое семейное гнёздышко. Лиз, мрачная и недовольная, снова оказывалась в обширной квартире мужа, но уже через день-другой начинала тосковать по тесным каменным улочкам города и крохотным комнатёнкам её друзей. Текила и воспоминания — вот и всё, что ей оставалось, бедняжке. Она глотала желтоватую водку, подсаливая её слезами и заедая зелёным лимоном, проклинала судьбу, бросившую её в объятия богатого бесчувственного чурбана Артемиуса, и мечтала, что когда-нибудь встретит настоящую любовь, уедет в Кальм и никогда, никогда не вернётся в помпезный Мидгар, такой жестокий по отношению к ней и прочим гениальным людям искусства.  Докурив сигариллу и щелчком отправив окурок в открытую форточку, Лиз резво спрыгнула с подоконника и подошла к мольберту с незаконченным рисунком кальмской ратуши на фоне багряного, таинственного заката. Мазнув туда-сюда кисточкой по холсту, она вспомнила, что у Артемиуса сегодня зарплата, он вот-вот должен вернуться домой и принести ей какой-нибудь милый подарочек. Колечко, например, или бусики, или цепочку. Утром он обещал, что сегодня непременно порадует свою дорогую жёнушку. А работал Артемиус не где-нибудь — в самой корпорации Шин-Ра, да ещё и на солидной должности начальника отдела электронно-вычислительных машин! Если бы не деньги и возможность блистать в обществе, не изысканном, но хотя бы приличном, Лиз ни за какие блага не стала бы принимать ухаживания заумного тихони в очках, а тем более не согласилась бы его осчастливить: она художник, вольная птица, а он — педантичный, заученный и даже не симпатичный.  Внешность Артемиуса была основной головной болью для Лиз. Длинноносый, длиннолицый, толстогубый, да ещё и борода у него прорастала какими-то безобразными, белёсыми пуховыми клочьями, не говоря уж о том, что Артемиус был неуклюж, не воспитан и зачастую ужасно груб. Но человеку искусства всегда нужна поддержка не только моральная, но и материальная, поэтому Лиз приходилось терпеть возле себя такого невзрачного мужа: без его денег она не могла бы позволить себе ничего не делать, рисовать картины, которые когда-нибудь обязательно будут иметь успех, и наливаться «Санрайзом» до того блаженного состояния, когда уже всё равно, кто там рядом с тобой и почему он требует от тебя исполнения супружеского долга, какой-то еды и накрахмаленную манишку.  Достав из морозильника пачку крупных креветок, уже выколупанных из своих полосатых панцирей, Лиз швырнула их на сковородку, залила соевым соусом и с болью в душе стала чистить чеснок. Ей хотелось вдыхать запах масляных красок и растворителя, а не вонь отвратительного неблагородного овоща! Но Артемиус обожал этот непритязательный аромат и острый вкус пасты с жареными креветочьими хвостами, поэтому Лиз, скрепя сердце, шуршала чесночными шкурками и думала о рисовых шариках, супе из водорослей и каштановом мармеладе. Завтра она непременно насладится чудесными яствами, а сегодня, так уж и быть, поклюёт из тарелки и пасту.  «А сделаю-ка я ему небольшой сюрприз», - подумала Лиз, оттирая пальцы половинкой мандариновой шкурки. - «Мне, конечно, никогда не надоест рыжий цвет волос, но нужно же какое-то разнообразие! Перекрашусь, пожалуй, в блондинку. Пергидроль у меня есть, я им всегда осветляюсь, сейчас пойду и сделаюсь глупой дурочкой. Пусть он порадуется, что на моём фоне выглядит ещё более умным и представительным». Сказано — сделано, Лиз Кэтчер из рыжульки стала совсем белокурой. Тщательно уложив локоны, она закутала сковородку в толстое, голубое махровое полотенце и пошла в комнату, чтобы утешиться стаканчиком текилы перед ужином, крайне вредном для её талии. Бутылки в баре стояли шеренгами как армия на параде, кичились друг перед другом выдержкой, крепостью и отменным вкусом налитой в них живительной влаги, и наперебой уговаривали: «Выбери меня! Нет, лучше меня! Брось их, я достойнее, сегодня с тобой буду я!» Лиз, поколебавшись, достала квадратную и приземистую посудину с любимой «Янтарной», отвинтила крышку и жадно присосалась к стеклянному горлышку. А когда наконец-то оторвалась — увидела, что проглотила не меньше четверти, досадливо поморщилась, махнула на всё рукой и продолжила, даже не отвлекаясь на соль, всякие там лимоны, тоники, жгучие перцы и свежевыжатые соки грейпфрута, апельсина и лайма. Если она вынуждена терпеть такого убогого мужа, пусть он не жалуется на то, что Лиз пьёт, иначе прости-прощай, дорогой, меня ждёт Кальм, а ты оставайся и кисни тут в компании со своим недовольством и наглостью.  Господин Вейрехаус открыл дверь своего дома ровно в семь вечера, как и всегда. На кухне он нашёл ужин, а в комнате — блондинистую пьяную Лиз в обнимку с ножкой мольберта. Артемиус молча поел, неторопливо развернул газету «Вечерний Мидгар» и увидел обращение полиции к гражданам.  - Ой, милый, ты уже тут? А я и не заметила, - Лиз старательно ухмылялась, привалившись к косяку и покачиваясь. Артемиус ничего не ответил и продолжил читать статью.  - Ты что, не видишь? Я же покрасилась! Тебе нравится? - не отставала его жена.  - Мне одинаково не нравится ни рыжий, ни белый, - процедил сквозь зубы Артемиус.  - Ты хам! Деревянный пень! Вот увидишь, я завтра же буду в Кальме! И ты меня не остановишь, плевала я на твои деньги, подавись ты ими, проклятый урод, чтобы тебе провалиться! Лиз орала, трясла головой, её рот безобразно кривился, оскаленные зубы блестели в электрическом свете. Артемиус закрыл газету и встал.  Подождав ещё с полчаса, мамочки и бабушки постановили, что надо немедленно отправляться к учительнице и разузнавать, почему она не пришла в школу и когда им в следующий раз приводить ребятню на занятия. Выбрали трёх делегаток: Нелли как соседку, пожилую даму с пучком как представителя старшего поколения, и маменьку с белым шиньоном как первую родительницу, начавшую возмущаться отсутствием Клары Сэвидж. Проводив своих чад домой, они встретились во дворе дома Нелли, дружно ещё раз посетовали на падение нравов («Могла бы предупредить меня, я все-таки живу с ней рядом!» «В наши времена такого бы не случилось! Куда катится мир?» «Это просто какое-то неуважение, я вам определённо заявляю, неуважение!») и, хорошенько подбодрив себя, гуськом потянулись в подъезд. Поднялись на третий этаж, тщательно вытерли ноги о половик, связанный из старых тряпок, в двух словах обсудили тёмно-синий дермантин на двери, прибитый гвоздями с выпуклыми, мелкорубчатыми золотистыми шляпками, похожими на блестящие одуванчики, приготовились и позвонили в квартиру.  Клара не открывала. То ли её не было дома, то ли она разболелась настолько сильно, что не смогла даже подняться с кровати: как троица ни напрягала слух, шагов слышно не было. Та мамочка, что с шиньоном, вознамерилась посмотреть в замочную скважину, но случайно толкнула стоявшую рядом Нелли, отшатнулась, быстро бормоча: «Извините», не удержалась на каблуках и упала на колени всем весом. Голова её глухо ударилась о мягкую обивку. Дверь скрипнула и отворилась.  Полиция и судмедэкспертиза приехали одновременно.  - Судя по приметам, тут поработал наш пациент, - сказал Вельд, стараясь заставить себя не отводить взгляд от страшного лица Клары Сэвидж.  - Да, это он, - кивнул Мэттью Стокер. По его виску скатилась крупная капля пота.  Винсент молчал, только зачарованно смотрел на низ левой брючины капитана. Мэттью Стокер, неловко повернувшись, наступил в не до конца подсохшую кровавую лужу, и теперь на тёмно-серой ткани расползалось влажное, почти чёрное пятно. Оно росло, ширилось; Винсент закусил губу и переглотнул.  - Он стал убивать по женщине в день, - не веря самому себе, пробормотал Вельд. - Позавчера была Донна, вчера — Клара Сэвидж.  Винсент, досыта наглядевшись на испачканные капитанские брюки, откашлялся и спросил: - А почему же соседи ничего не услышали? - прочистка горла не помогла, голос предательски задрожал, а в конце и вовсе сорвался на сип. - Если верить Нелли Бельмонт, она вечером видела учительницу живой и почти что здоровой. Да и Донна... Она же работала в парикмахерской до восьми! - Почему, почему... - Мэттью Стокер скривился и через плечо показал большим пальцем на стену, оклеенную светлыми обоями в мелкий зелёный цветочек. - Да слышали они всё. И крики, и стоны.  - И не поинтересовались, что там такое? - покосился на него Винсент. - Не может быть! - Может, сынок. Ещё как может. Кто-то подумал, что по телевизору фильм страшный крутят, кто-то рассудил, что не след соваться в чужие любовные игры. А кто-то просто испугался и сидел, заткнув уши ватой, - невозмутимо отозвался капитан Стокер.  - И никто даже не высунул нос из квартиры? Неужели вы думаете, что всем всё равно? - Винсент, не моргая, уставился на капитана.  - Именно так, сынок. Ты сам себе и ответил. - Но ведь... - Винсент никак не хотел соглашаться и упрямо вертел головой. - Но как же они могли... - Прямо так. Равнодушные они, люди. У них своих проблем хватает, в чужие и залезать неохота. Да ты сам посуди — кому это надо, выходить и смотреть, кто там голосит за соседней стенкой?  - Да никому, - встрял в разговор Вельд. - Одним наплевать, другие от страха никуда не вылезут и свою дверь от греха подальше на все засовы запрут. - А почему же тогда никто из них не написал жалобу на слишком громкие крики? - не отставал Винсент.  - А ты что, часто сидишь в приёмной и знаешь, пишут они или нет? - деловито спросил его капитан Стокер. - Ты целыми днями занят. Сейчас вернёмся в участок, и поглядим. Вдруг да найдём что-нибудь подходящее.  - Например, кляузу на таксиста, позабывшего выключить фары, - негромко произнёс Вельд.  Первым делом Вельд нараспашку открыл в приёмной все окна. Сидевший за столом пухлый, краснолицый, пожилой полицейский в форме, залоснившейся на животе и локтях, пробурчал что-то о насморке и бронхите, но особо протестовать не стал. То есть он, конечно, продолжил бы свои причитания, если бы не укоризненный взгляд капитана Стокера и не восторженный вопль Винсента Валентайна, очень кстати заоравшего на всю комнату: «Вот! Нашёл! Я же говорил, что она тут будет!» - Кто - она? - тотчас же поинтересовался капитан, чуть не уронив толстенную чёрную папку, захватанную пальцами и залитую по переплёту чем-то тёмным и очень липким.  - Жалоба на таксиста, - Винсент размахивал в воздухе свеженьким протоколом, датированным вчерашним числом. - Господин Моррисон, улица Раздольная, дом два дробь один, второй подъезд, первый этаж, квартира шестнадцать. Он тут негодует, что вечером двенадцатого марта... ага, вот, цитирую: «Под моими окнами целый час стояла работающая машина и светила прямо мне в кухню. Когда я увидел таксиста, то не преминул сделать ему на этот счёт замечание. Таксист грубо ответил мне, чтобы я закрыл рот и поберёг зубы. Я попытался прочитать номер автомобиля, чтобы сообщить в «Такси-Мидгар», но из-за грязи, залепившей табличку, мне не удалось это сделать. Потом машина уехала. Я перестал слышать звук мотора в районе десяти с небольшим; точнее сказать не могу, потому что часы у меня на кухне, а я сидел в комнате и пытался сделать подсчёт, сколько мне в этом месяце нужно заплатить за квартиру». - Ну и что? - мрачно сказал ему Вельд. - Про эту машину мы и так уже знаем. Нам нужна бумага от кого-то из дома Клары.  - Будет, обязательно будет, - убеждённо ответил Винсент. - Вот увидишь, кто-нибудь да придёт и напишет.  - Не ждите, отправляйтесь и побеседуйте с соседями сами, - посоветовал им Мэттью Стокер. - Куда побежали? Сейчас день, все на работе, - добавил он, видя, что Вельд и Винсент повернулись и быстро кинулись к выходу. - Вечером, часов в семь самое оно будет, а пока чем-нибудь полезным займи... Телефон затрезвонил так, что все в приёмной подпрыгнули. Дежурный полицейский снял трубку, послушал пару-тройку секунд и со словами: «Минуточку, с вами сейчас поговорит капитан» протянул её Мэттью Стокеру. Лицо дежурного будто обсыпало серой мукой, он зажмурился и вцепился свободной рукой в край стола, с хрустом сминая лежавшие на нём чистые протоколы.  - Да? Когда? Куда ехать? - отрывисто спрашивал капитан. - Будем минут через двадцать, успокойтесь, мужчина, выпейте капель. Пятая Южная, три, квартира четыре? Выезжаем, оставайтесь на месте.  Мэттью Стокер, сжав побелевшие губы в полоску, смотрел на пищащую гудками отбоя синюю трубку в своем кулаке и так стискивал пальцы, словно это был не кусок пластика, а шея какого-то мерзкого, гладкого, смертельно опасного гада.  - Ещё одна, - хрипло сказал капитан. - Живо, сынки, вызывайте лабораторию.  Вельд и не знал, что в Седьмом секторе бывают такие роскошные апартаменты. Хотя, если рассудить, Пятая Южная располагалась на самой границе с Восьмым, дома на ней стояли очень даже приличные и, можно сказать, представительные. С колоннами, барельефами, парадным и чёрным входами, тщательно вымытыми подъездами, гранитными лестницами и обширными четырех- пяти- шестикомнатными квартирами.  Встретил их молодой, щетинистый мужчина в очках с золотыми дужками, дорогом светло-сером костюме, розовой рубашке в тонкую бежевую полоску и бордовом шёлковом галстуке. «А костюмчик-то не меньше десяти моих зарплат стоит», - чуть-чуть позавидовал Вельд. - «Мне такой светит разве что к пенсии, да и то вряд ли». Мужчина постоянно сдёргивал очки с носа, промокал платком покрасневшие веки, этим же куском батиста протирал стёкла и водружал их обратно на нос. Удивительно, как он вообще что-то видел: на очках были сплошные мутные разводы и полосы.  Убитая лежала посередине почти пустой комнаты; рядом с закрытым окном стояли деревянный стул, мольберт с картиной и стол, заваленный кисточками, грязными тряпками, коробками и бутылками всех размеров. От её зелёного тоненького халата остались одни испачканные красным обрывки, порезы на голой коже перемежались с большими лиловыми кровоподтёками. В подсохшем ручье крови, добежавшем до ножки стола, валялись небольшие, совершенно целые тюбики с ультрамарином, охрой и киноварью; они весело пестрели разноцветными этикетками и не понимали, что мёртвая хозяйка уже никогда не нарисует ни закат, ни вечернее небо, ни высокое чёрное здание.  «Кальмская ратуша», - безразлично отметил Вельд, мельком взглянув на холст. - «Художники её просто обожают малевать во всех видах. Аж мимо пройти нельзя: сидят на дороге со своими подставками, красками вонь разводят. А попросишь посторониться — завизжат, развозмущаются. Дурни. Им всем в нашем Кальме словно мёдом намазано, идиотам».  - Вельд, посмотри-ка... У неё синяки на теле. И кровь из разрезов на лице почти не текла... - Винсент поскрёб пальцами подбородок. - Господин, как вас там, расскажите всё по порядку. Как обнаружили, когда обнаружили, что подумали... - Меня зовут Артемиус Вейрехаус, и я работаю в корпорации Шин-Ра, - высокомерно ответил молодой человек. - Я начальник отдела электронно-вычислительных машин, а убитая — моя гражданская жена, художница Элизабет Кэтчер.  - Замечательно, - кивнул Вельд. - Мы уже приняли к сведению вашу высокую должность. Теперь, господин Вейрехаус, поведайте нам, почему вы нашли жену только сегодня к обеду. Видите кровь на полу? Она высохла. Стало быть, убийство было совершено не позднее сегодняшней ночи.  - Я... мы... понимаете, мы поссорились, - взгляд Артемиуса Вейрехауса был откровенно несчастным. - Наговорили друг другу глупостей. И я ушёл ночевать в гостиницу. Никогда, никогда себе этого не прощу! - взвизгнул молодой человек. - Если бы я не сбежал, она сейчас была бы жива, да, жива! Моя дорогая Лиз не стала бы жертвой чудовищного маньяка! Господин Вейрехаус отвернулся. Плечи его вздрагивали, он торопливо протёр очки и добавил, жалобно кривя рот: - Я же вчера читал в газетах, что ваша группа занимается серийным убийцей. И вот, он пришёл ко мне домой и убил мою Лиз, убил... А я ничего не знал, да!  - То есть, вы нашли её только сегодня? - Винсент решил уточнить. - Но почему днём, а не вечером? Вы же наверняка работаете до шести! - Я решил помириться с ней, - прохныкал Артемиус Вейрехаус. - Купил ей подарок, поехал вместо обеда домой. А она тут, мёртвая... Найдите убийцу! - он схватил Винсента за рукав. - Вы обязаны его найти, слышите! Это ваш долг!  - Прекратите истерику, - сказал капитан Мэттью Стокер. - Примите успокоительного и полежите немного. Сейчас приедет судмедэксперт, труп вашей жены заберут на вскрытие.  Артемиус Вейрехаус, ни слова не говоря, бросился вон из комнаты. Из коридора донеслись сдавленные рыдания и удары кулаком по стене.  - Да уж, здорово переживает, бедняга, - буркнул капитан Стокер. - Видать, любил жену шибко сильно.  О, как восхитительно пела для меня эта счастливая женщина! Я избавил её от надоедливых мамаш и болей в спине, и за это она вознаградила меня сполна. Её голубые глаза смотрели на меня с любовью и нежностью. Богиня, так же глядела на меня моя мать, когда... Она была ещё жива. Отец ещё не загнал её в могилу побоями. Каждый вечер она ставила на проигрыватель пластинку, чтобы я поскорее заснул. «Спокойной ночи, моя любовь». В день зарплаты отец всегда возвращался пьяным, начинал орать и замахиваться на мою маму. Она уводила меня в комнату, укладывала в постель и включала эту песню как можно громче, чтобы я не слышал, как он её бьёт, обзывает её дурными словами, а она кричит и плачет от боли. Я ненавидел его, и презирал мать за что, что она терпит и не уходит от этого негодяя.  Мне было девять лет, когда он избил её до такой степени, что она вставала с кровати только для того, чтобы включить мне на ночь мою любимую песню. Она еле волочила ноги, лицо её было сплошным синяком, распухший нос сломан, губы разбиты, кровь на них запеклась грубыми, шершавыми корками. Я не мог на неё смотреть. Я любил её, но она была настолько ужасна, что вызывала во мне только жалость и омерзение.  Мне было шестнадцать, когда она умерла. «Спокойной ночи, моя любовь». С отцом я последний раз встречался на похоронах матери.  Я увидел её, ту самую первую женщину, проститутку, в самый страшный день моей жизни. Меня понизили, я был готов умереть от стыда. А она стояла на углу улицы, через силу, но всё-таки улыбалась прохожим, заманивала их белыми волосами, грустными голубыми глазами, ярко накрашенными губами, красными туфлями и своей коротенькой юбкой. Она была так же несчастна, как моя мать. Жалость, презрение, омерзение, вожделение...  Я без перерыва слушаю две песни своих счастливиц. Я готов поклясться, что им нравилось петь для меня. Надо найти ещё одну несчастную женщину и сравнить, которая из них поёт лучше.  Соседи Клары Сэвидж, как на подбор, были людьми неприятными, недоверчивыми и косными. Никакой машины они не заметили, потому что весь вечер смотрели передачи по телевизору, по той же самой причине не слыхали никаких криков, а на вопрос: «Не заходил ли в подъезд незнакомый мужчина?» старательно отвечали: «Больно нам надо глядеть, кто там к кому по ночам в гости шляется!» Разговор с бабушками, сидящими на лавочках во дворе, тоже не дал ничего: старушки дружно возмущались повышением платы за свет и размахивали перед носами детективов свеженькими, только вчера полученными квитанциями. Бабушкам было не до убитой учительницы, они даже не слушали, что у них спрашивают Вельд и Винсент. Намаявшись, наши друзья разошлись по домам в десятом часу. Сердитые, голодные, обескураженные и запутавшиеся в расследовании.  Эмилия, задержавшаяся на работе, пекла себе аппетитные золотистые блинчики. С мясом, с творогом и с вареньем. Красотка, учуяв запах, одиноко страдала в углу и думала, как бы заполучить хоть самый маленький из этих вкусных рулетиков, пропитанных свежим маслом и наполненных такими замечательными начинками. Вот если бы её большой друг ел блины, он бы точно угостил свою любимую мышку! А у этой двуногой жадины даже корочки хлеба не стащишь, потому что она, чистюля убогая, всё, что не дожевала, прячет в большой белый жужжащий шкаф, а если что и засохнет — сразу в пакетик, пакетик — в ведро, а туда Красотке уже не залезть, ведро большое и с крышкой, а она маленькая, слабая и ручки у неё ужасно коротенькие, прямо мизерные.  Горка блинов на фарфоровой белой тарелке росла, Эмилия напевала что-то себе под нос и размышляла о своём интересном соседе. Оказывается, он вместе с начальником и настырным красноглазым приятелем Винсентом ведёт не абы что, а нашумевшее дело о серийном маньяке-убийце! «Надо заговорить с ним сегодня, что ли, в конце концов», - решила она, переворачивая блинчик на сковородке. - «Вот придёт, я с ним поздороваюсь, спрошу, что там в полиции происходит...» Вельд появился поздно, Эмилия уже устала поджидать его и поужинала.  - О, господин детектив изволили прибыть, неужели? - сладко пропела она, водя пальцем по краю кофейной чашки. - Изнемогли, наверное? Понимаю.  Вельд ничего не ответил, прошёл мимо неё к плите и поставил чайник.  - Что же вы молчите, когда вас спрашивают? В полиции все такие недобрые? - Эмилия невинно заморгала и улыбнулась.  - Отстань, ядовитая женщина! - даже не обернувшись, коротко ответил ей Вельд. - Мне не до пререканий с тобой. Лучше поделись со мной едой, я очень устал и хочу блинов с мясом.  Эмилия открыла рот, чтобы сказать что-нибудь страшно колкое, но передумала и засмеялась. - Вы уже унюхали, что я их готовила? Как это у вас получается? Расскажите, пожалуйста, и все оставшиеся блины будут в полном вашем распоряжении.  Через пять минут они уже сидели рядышком на диване, ели блины и болтали как ни в чём не бывало. Красотка, прошмыгнув под дверью и увидав такую идиллию, разнервничалась и напомнила о себе громким, пронзительным: «Пи-и!» - Это что — крыса? - Эмилия не испугалась, но незаметно поморщилась. - Мышь. Красотка. Она всегда жила тут. В твоей комнате, - Вельд вспомнил о хороших манерах и старался произносить слова, когда уже прожевал и проглотил кусок блинчика.  - А что с ней делать? - Кормить. - А как ей давать еду? Бросать на пол? «Рукой подать, глупая самка!» - подумала оскорблённая мышь.  - Сейчас она влезет сюда, ты возьми немножко блина и положи на ладонь. Она возьмёт его и станет кушать, - терпеливо объяснял Вельд Эмилии. - Тебе надо подружиться с ней, она добрая и хорошая.  Наевшись до отвала, Красотка величаво пошла обследовать вещи пришелицы. На тумбочке, в ворохе обрезков ткани, ниток и ваты лежала всё ещё недошитая тряпичная кукла; Красотка понюхала, повозилась, обустраивая себе тёплое гнёздышко, свернулась в клубочек и задремала.  - Ой, какая она симпатичная, когда спит, - Эмилия шептала, чтобы ненароком не разбудить мышку.  - А я тебе что говорил? Раз она не сбежала, значит, тебя признала. Так что можешь теперь считать себя полноправным жильцом, - ухмыльнулся Вельд и принюхался. - «Данна Лекк»? Земляничный жасмин, помпельмус, гвоздика, магнолия, ветивер и лимонное сорго на фоне вербены, амбры и мяты.  Эмилия шутливо щёлкнула его по носу.  - За рукоприкладство ответите, девушка, - сказал Вельд, напуская на себя грозный вид.  - И как же? - лукаво спросила будущий юрисконсульт Эмилия. Проснувшаяся Красотка наблюдала за ними, умывала себе усы и почти неслышно хихикала.