Сжигая мосты

Теплый ветер мягко оглаживал голую грудь, а чья-то рука убирала со лба волосы. Рука знакомая такая, не уловить только, что за запах, что за голос. Тяжелое слева на кровати – сидит кто-то. Степан вздохнул подобно ребенку, что не желает пробуждаться поутру. И тут же распахнул глаза. Воспоминания навалились огненным комом, вызывая мурашки по спине. - Спокойно, Тесак, - Александр Христофорович надавил Стёпке на грудь, заставляя лечь обратно, - Спокойно. Лежи. - Мы где? Вы… А что?.. А… - затараторил Тесак, не зная, с какого вопроса начинать бомбардировку. - Все расскажу. Позднее. Вот теперь Александр Христофорович был на себя похож. Только уставший очень. А так – ворчит совсем как раньше. Странно это… Неужто все, кто с Диканькой сталкиваются, потом возрождаются? Господин Гоголь и тот приложился к этой, с позволения сказать, теории. Господин Бинх тоже. И вот сам Тесак. Помер же. - Я ж помер. - Помер, да не совсем. После того, как я выстрелил, такое началось. Пальба… Пришлось Американца положить. Жаль, хороший был мужик, хоть и с причудами. Гуро получил сильное ранение, Мария сбежала. Гувернер с доктором тоже полегли. Пушкин скрылся, Гоголь… Тоже. А я остался, склонился над тобой, а у тебя из-за пазухи выпало… вот. Он показал василинкину куколку. И Тесак сразу заулыбался, руки к ней протянул. - Я думал, что с ума схожу, шепот услыхал. Сперва думал – ты. Оказалось – она. Вези, говорит, Степана в Миргород. В самый дальний дом. Это ничего, если он умрет, только вези. Гуро без сознания, ты помираешь, все, думаю, я сошел с ума. Куклу в карман, коляску схватил, тебя – внутрь, сам на козлы. Долго ехали, почти без передышки. Я у Якова Петровича, признаться, бумагу вытащил о беспрепятственном прохождении всех постов, чтоб коней давали свежих и ночлег. Быстро добрались. Александр Христофорович отдал куколку Тесаку и устало отвернулся. Будто стыдился всего, что произошло. - Что за дальний дом, думаю? Приехали. Утро раннее. А там во дворе Вакула, Василинка с ним. Выросла так. Она тут же в коляску к тебе. Ничего, говорит, это он почти что живой, Марушка ей сказала, что Дашка (твоя куколка, стало быть) тебя оберегала, да не сберегла. Попросила оставить ненадолго. Минут сорок сидела там. Мы с Вакулой просто стояли и молчали. Он сказал, ночью Василинка потребовала седлать коня и немедля ехать в Миргород. А сила в ней проснулась, как Вакула говорит, страшная, что перечить он дочери не смел. Они и поехали. Иначе, говори, она бы сама на метле б полетела или на ухвате. Он помолчал, думая, как выразить. - Вышла, говорит, он спит. Я заглянул – и правда. То мертвый был, а потом как будто спящий. И куколка эта в руке у тебя. Мы в Миргороде сейчас. - Так может, оно того… - слабо предложил Тесак, - В Диканьку? Или куда хотите! Я теперь с Вами буду! - Уверен? А то возвращайся в Петербург. Или все ж в Диканьку? - В Диканьку. Домой. - Вакула сказал, пристав на взятке попался, погнали его вместе с писарем с деревни. Может, знак это?.. У меня же теперь имя другое. Тебе тоже сменить бы. Хотя… Какая разница, все равно Тесаком останешься. Степан улыбнулся. Вот теперь все было на своих местах. Так оно правильно. Все шло одним чередом. Из Петербурга приезжали, спрашивали, требовали, дескать, где Бинх и слуга его Степан? А все лишь плечами жали, и только доктор Бомгарт свел дознавателей на кладбищенский холм да показал два креста с именами и датами. Степан по прозвищу «Тесак» и Александр Христофорович Бинх. Мертвы, закопаны, наверняка уже и вида пристойного не имеют. В участке горит свет, гудит самовар. Тесак пишет, сонно хлопая глазами, а Бинх смотрит в окно. Все на своих местах. Будто и не было ничего. Только два креста на холме напоминают о том, что каждому отмеряна своя дорога в жизни и свое время. А их время продолжается.