Проблемы жизни

      Последние лучи солнца, подобные растопленному золоту, медленно стекали по серым громадам Токио, окрашивая их в медовые, мимолетные тона. Я сидел на холодном парапете смотровой площадки, чувствуя, как камень подо мной постепенно отдает накопленное за день тепло, уступая наступающей вечерней прохладе. Закат был затяжным, почти театральным действом, где небесный свод менял декорации от ослепительно-алого к нежному пурпуру, а затем и к глубокому индиго. Я наблюдал за этим несколько часов, почти не двигаясь, позволив себе погрузиться в редкое состояние покоя. Внутри было пусто и тихо, будто после долгого шторма. Но эта тишина была обманчивой, зыбкой, как тонкая пленка льда на поверхности воды.       Когда последняя полоска света угасла за горизонтом, и город начал зажигать свои холодные, электрические звезды, я почувствовал, как оцепенение медленно отступает, сменяясь знакомым, глухим беспокойством. Сидеть дальше не имело смысла. Встав, я почувствовал, как затекли мышцы, и мир на секунду поплыл перед глазами. Пора было двигаться. Целью моего пути стал дом Хаиру.       Мысль о ней заставила что-то теплое и щемящее шевельнуться в груди. Несколько лет назад, в стерильно-холодных коридорах управления CCG, я впервые увидел ее. Тогда она была совсем юной, почти ребенком, с огромными, чистыми глазами, в которых читалась смесь робости и решимости. Она поймала мой взгляд и улыбнулась — по-детски открыто, без тени фальши или подобострастия. Эта улыбка была настолько искренней, таким неожиданным лучом в нашем мире крови, металла и смерти, что я не смог сдержаться и улыбнулся ей в ответ. Это был редкий, непроизвольный жест, о котором я потом иногда вспоминал с легким смущением.       Только вчера, разбирая старые отчеты, я наткнулся на ее досье и вспомнил, что Хаиру сейчас живет в 19-м районе. Район считался относительно спокойным, но в Токио это понятие было условным, как прогноз погоды. Формальным поводом для моей поездки туда были рутинные дела, но в глубине души я знал, что это лишь предлог.       Судьба Хаиру сложилась и трагично, и удачливо одновременно. Во время одной из ожесточенных схваток с гулем она получила ужасные ранения. Шансов выжить почти не было, но она цеплялась за жизнь с упорством, которое всех поразило. Она выкарабкалась, заплатив за это высокую цену. Ее тело, изувеченное и ослабленное, больше не могло выдерживать нагрузок следователя. Ей пришлось уйти в отставку. В знак признания ее заслуг и, вероятно, чтобы замять неприятную историю с почти гибелью одного из своих, CCG устроила ей пышные проводы с существенным повышением. Ее произвели в кандидаты в особый класс. Теперь пожизненная пенсия и государственное обеспечение были ей гарантированы. Я помнил, как она, уже после выписки из госпиталя, с сияющими глазами рассказывала мне о новой квартире, о том, как обставляет ее, хвасталась последней моделью смартфона или дизайнерской сумочкой. Она искренне радовалась этим мелочам, этому кусочку нормальной жизни, вырванному у жестокого мира. Ее восторг был немного наивен, но в этом и была ее суть.       Сегодня, глядя на опускающиеся над городом сумерки, я решил, что настал подходящий момент для визита. Времени было предостаточно, да и внезапность — не худший способ проведать старую подругу. Я набрал ее номер, прижав трубку к уху. Монотонные гудки раздавались в тишине, разрезая вечерний воздух. Один, второй, пятый, десятый… Ответа не последовало. Возможно, она не слышала звонка, увлеченная просмотром какого-нибудь дурацкого сериала, или вышла в магазин, забыв телефон дома. Но внутри меня, в той самой глубине, где рождаются все худшие предчувствия, что-то екнуло. Тихо, но настойчиво.       Я попробовал еще раз. Результат тот же. Мое беспокойство, сначала легкое, как дуновение ветерка, начало нарастать, превращаясь в тяжелый, холодный ком. С Хаиру что-то не так. Я знал это с той же неоспоримой уверенностью, с какой когда-то предчувствовал засады гулей в темных переулках.       Я больше не раздумывал. Сорвавшись с места, я бросился к ее дому. Ноги сами несли меня по знакомым улицам, обгоняя медлительные толпы прохожих. Огни города сливались в протяжные светящиеся полосы, а звуки — в оглушительный гул. Я не чувствовал усталости, только нарастающую панику, которая сжимала горло. Вот он, ее жилой комплекс, современная, безликая башня из стекла и бетона. Я влетел в вестибюль, едва переводя дыхание, и нажал кнопку домофона рядом с ее именем — «Хаиру Ихей».       Прошла вечность, наполненная лишь стуком собственного сердца. И вдруг, сквозь легкий шипение динамика, донесся ее голос:       — Кто это?       Он был тихим, приглушенным. В нем не было ни капли ее привычной жизнерадостности. Только усталость и какая-то бездонная грусть, которую она даже не пыталась скрыть.       — Это Коори, — выдохнул я. — Открой, Хаиру.       Щелчок замка прозвучал как выстрел. Поднимаясь в лифте, я пытался убедить себя, что все в порядке. Может, она поссорилась с парнем? Или просто плохо себя чувствует? Но рациональные доводы разбивались о каменную стену внутреннего предчувствия.       Дверь в ее квартиру была приоткрыта. Я толкнул ее и замер на пороге, охваченный леденящим ужасом. Картина, открывшаяся мне, была вырвана из кошмарного сна. Аккуратная, когда-то уютная гостиная была превращена в поле боя. Мебель была перевернута, полки с книгами и безделушками опрокинуты, их содержимое разбросано по полу. Стеклянный столик был разбит, и осколки, словно слезы, поблескивали в свете одинокой горящей лампы. Повсюду виднелись глубокие царапины на стенах, словно от удаков острых как бритва когтей. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим пылью, разрухой и чем-то еще… Сладковатым, металлическим запахом крови.       И тогда мой взгляд, скользя по хаосу, наткнулся на него. Тело. Нет, труп. Труп гуля. Он лежал в неестественной позе посреди комнаты, его темная одежда сливалась с тенями. Я не видел его лица, но очертания, искаженные смертью, и неестественный угол скрюченных конечностей не оставляли сомнений. Это был не просто гуль; по тому, как были нанесены удары, по следам отчаянной борьбы, было ясно — это был кто-то сильный.       В этот момент из соседней комнаты вышла Хаиру. Она была бледной как полотно, ее обычно яркие глаза были пустыми и красными от слез. На ее рубашке, светлой, с милым цветочным принтом, виднелись темные, бурые пятна. Она медленно подошла ко мне, ее шаги были беззвучными по ковру, усыпанному обломками.       — Коори, — ее голос был шепотом, едва слышным. — Не спрашивай ни о чем. Пожалуйста.       Но я знал ее. Я знал эту девочку, которая умела так беззаботно смеяться и так яростно сражаться. Я не мог просто отвернуться.       — Нет, Хаиру, — сказал я мягко, но твердо. — Что случилось?       Она посмотрела куда-то мимо меня, в пустоту, и выдохнула слова, которые повисли в воздухе тяжелым приговором:       —Я убила гуля, с которым была знакома 4 года. — Ее тон был пугающе спокойным, отстраненным, будто она говорила о погоде. Затем она встретила мой взгляд, и в ее глазах вспыхнула решимость. — Арестуй меня по 119 статье. Я скрывала от CCG то, что была знакома с гулем. Я пошла против тебя, против Сузуи-семпая, и вообще против мира в Токио.       119-я статья. Закон, который мы с ней когда-то вместе клялись защищать. Закон, который не знал пощады. «Смертная казнь для человека». Эти слова отдались в моем сознании оглушительным гулом. Она не просто нарушила закон; она переступила через самое главное правило, на котором держалась наша работа, наша безопасность, вся наша жизнь. Она предавала доверие CCG. Она предавала мое доверие.       Я смотрел на нее — маленькую, хрупкую, стоящую среди руин своего прежнего мира, с пятнами чужой (или своей?) крови на одежде. Я видел в ее глазах не раскаяние, а бесконечную усталость и боль. И в этот миг все законы, все статьи, все клятвы и принципы поблекли, потеряли всякий смысл. Она была не преступником. Она была Хаиру. Моей маленькой, глупой, попавшей в беду принцессой, которую я когда-то поклялся защищать, даже если для этого потребуется пойти против всего света.       Я сделал шаг вперед, затем еще один. Она сжалась, ожидая ареста, удара, осуждения. Но я просто подошел к ней и обнял ее. Крепко-крепко, прижимая ее голову к своему плечу, чувствуя, как ее тело сотрясает мелкая дрожь. Она замерла, а затем обмякла в моих объятиях, и тихие, сдавленные рыдания наконец вырвались нарузу.       —Тихо, все хорошо, — прошептал я, гладя ее по волосам. Хоть ее слова и были правдой, я не мог ее арестовать. Не мог и не хотел. Ведь она была моей маленькой принцессой, которую нельзя обижать.