синими чернилами на тетрадных полях

Феликс Ли перекрашивает высветленные волосы обратно в тёмный, и ни слова не понимает по-корейски. В корейских устоях, правилах общения и банальном этикете он тоже понимает примерно нисколечки, и это порядком раздражает. Он ходит за Джисоном хвостиком, и преданно смотрит в глаза, с чудовищным акцентом выговаривая «хён». Джисон учит его с нуля, терпеливо и упорно, и преуспевает в этом куда больше учителей. Феликс куда умнее, чем кажется на уроках, и дело тут вовсе не в адаптации, или привязанности, просто подростки не доверяют взрослым. Как-то так. Хан Джисон каждый день отдаёт ему своё время, очень много свободного времени, какого раньше не находилось вовсе. Он учит всему сразу: как и что, а главное, кому говорить, как читать и что читать, что смотреть, как писать буквы и как запомнить их, не путая. Чан смеётся и называет Джисона «мамой уткой», а тот даже не обижается, вот что странно, а только гордо смотрит на своего «утёночка», ободряюще хлопает его по плечу, и ласково просит «давай, скажи хёну, что ты сегодня выучил». Это всё немного напоминает счастливое детство, прямо сюжет для новой серии «свинки Пеппы», где все дружны и катаются на радуге. Если рядом Бан Чан, то Феликс говорит почти без запинки, не смущаясь, ему приятно, что им хвастаются, ведь Джисон светится так, словно наелся светодиодов на завтрак. Чан хороший и очень добрый. Если рядом Чан, Феликс забывает, что скучает по дому, прошлым друзьям, прошлой школе, понятному языку и привычной пище. Если рядом Чан, Феликс смеётся, прижмуривая глаза, и говорит почти ровненько, только слишком неформально. Ему, конечно, как иностранцу, прощают. (На самом деле – как умильной лапочке.) Если рядом Ким Уджин – это, кажется, даже ещё чуточку лучше, чем можно было бы представить. Уджин не шутит шуток особо, не смеётся громко, не предлагает безумных приключений, не поправляет, если Феликс ошибается в формах глаголов, но он просто улыбается, и от него ощущение, что он огромный, как вся планета, а то и вселенная, только, не как вселенная, мягкий и тёплый. Если рядом Уджин – Феликс начисто забывает, что когда-то чего-то боялся, что вообще есть такая гадость, как страх, что есть в мире что-то страшное. Эти трое – лучшие друзья, давно-давно, так давно, что когда они начались, ещё только зарождались звёзды. Они как одно целое, но Феликса они, почему-то, к себе берут (скорее всего, от того, что у Джисона материнский инстинкт, по мощи сравнимый с термоядерным взрывом), и тот ужасно счастлив. И всё было бы хорошо, как в мультике про счастливых зверят, милых кроличков и зебр, если бы не одно небольшое, но планомерно и очень ответственно всё омрачающее «но». Со Чанбин похож на грозовую тучу, чёрную-чёрную, опасно и холодно сверкающую изнутри, как в фильмах канала National Geographic. От него пахнет статическим электричеством, как от пыльного асфальта за миг до начала проливного дождя. Со Чанбин похож на грозовую тучу, и выражение его лица – все популярные мемы про высокомерие, раздражение и фейспалм одновременно. И он всем вот этим вот смотрит на Феликса, честное слово, даже не пытаясь хоть немного смягчиться. Со Чанбин учится во втором классе, он практически круглый отличник, только на всё ему наплевать – отметки, мнение учителей, поступление, будущее и тому подобное «завтра». Он носит тяжёлую кожаную крутку, протёртую на локтях, поверх школьной формы, у него вечно то синяк на скуле, то на губе ссадина, и он смотрит на всех вот так вот, что хочется только спрятаться, или умереть. Он слушает какой-то ужасно мрачный хип-хоп и тяжёлый рок, красит ногти на мизинцах в чёрный цвет, носит тяжёлые кольца на каждом пальце и крест в ухе. Со Чанбин – из богатой, супер приличной семьи, ему восемнадцать, но он курит и умудряется раздобыть алкоголь то и дело, и все взрослые просто в отчаянии. Каждый зачёт он сдаёт с наивысшим баллом, и что делать с ним – не понимает никто. По выходным Со Чанбин щеголяет супер разодранными на коленях джинсами, тяжёлыми жёлтыми ботинками, красными рубашками в чёрную клетку и брендовыми бейсболками. Рубашки он всегда застёгивает на одну самую верхнюю пуговицу, и каждый, кто храбр настолько, чтобы поднимать на него глаза, может вволю полюбоваться его изящную тощесть. Если бы Терри Пратчетт увидел его хоть раз – точно попросил бы позировать для обложки в роли Смерти. Чан и Джисон не боятся его совсем, у них есть один космос на троих, запутанный рой чудных историй, не понятных никому, кроме них самих, у Чана в голове музыка, у Чанбина и Джисона – слова и рифмы, и между ними такое, что спокойно выживает рядом только Уджин, добрый и огромный мягкий Уджин, который просто молчит и улыбается. Кажется, он искренне любит даже Чанбина. Феликс, конечно, совсем не Уджин, он молчать и улыбаться не может. Точнее – может, ещё как, только он ещё и краснеет, кусает губы, или кончики пальцев, и сидит с идеально прямой спиной всегда, сложив ухоженные руки на коленках, и смотрит так, словно умеет прожигать в людях дыры. Словно Чанбину эти дыры очень нужны. - Глаза сломаешь, принцесса, - роняет Чанбин, когда Феликс опять пялится, - смотри, не втюрься. Чанбин, наверное, шутит, это в его духе, но Феликс забывает вдохнуть, бледнеет, и сердце его пропускает удар, потому что он, как бы, да. Феликсу семнадцать лет, он ужасно плохо понимает корейский язык, и почти так же плохо на нём разговаривает, он очень, очень хороший мальчик с умильным набором почти детских увлечений и представлений о мире, он смешливый и, наверное, не очень умный, ранимый и через край эмоциональный, но он открыт миру и своему прекрасному будущему, в которое он верит свято. Он привык к хорошей жизни, стильной одежде, модным вкусняшкам и выкладывать свои миленько обработанные селфи во все возможные соцсети. Он свято верит в своё прекрасное будущее, но он влюбляется, горячо и беспросветно влюбляется в того, в кого не стоило, честное слово. Феликс влюбляется просто ужасно сильно, впрочем, в семнадцать иначе вряд ли возможно. У него сердце в горле стучит всякий раз, когда Чанбин рядом, и, вообще-то, мама не разрешает даже близко подходить к таким мальчикам. Феликс, конечно, обижается всякий раз, тянет «я не принцесса», и так фыркает, морщит носик и поджимает губы, что Джисон, например, смеётся над своим утёночком, приговаривая «конечно, конечно, нет». Это тоже обидно, между прочим, и Феликс не знает, куда себя деть, желательно, чтобы не отходить от Чанбина слишком далеко. Через пару месяцев после знакомства Феликс решается и, втихаря, кромсает дорогущие чёрные джинсы канцелярскими ножницами, пересмотрев три десятка тюториалов на ютубе. Мама, конечно, будет очень зла, но что уж поделать, когда отчаянно хочется понравиться. Чанбин смотрит на совершенно круглые коленки, торчащие в дерзких джинсовых дырках, и вдруг улыбается, впервые. Воскресенье, почти половина пятого вечера, почти июнь, Со Чанбин улыбается крошке Феликсу, и тот вспыхивает и разносится по ветру пеплом модного в этом году бордового цвета. После той улыбки Феликсу становится от чего-то можно приходить в любой момент, быть с ними тремя, влезать в разговоры и смеяться над шутками (он делал всё это и раньше, но у Чанбина на лице были все самые популярные мемчики про презрение и недовольство, а теперь – ничего подобного). - Эй, тамблер-гёрл, - зовёт Чанбин, когда Феликс пытается сделать восьмисотую селфи, но всё ещё остаётся недовольным. – Сфоткать? Феликс обижается ужасно, куксится и поджимает губы, хмурит брови и отворачивается, скрестив руки на груди, и кто бы знал, как это трогательно! Из-за его спины на Чанбина зыркает Джисон, мол, ты совсем того, хватит мне ребёнка обижать, нельзя же так прямо! Чанбин смотрит на всё это, хмурым тяжёлым взглядом отгоняет мать утку, а потом подходит и, зачем-то, кладёт ладони Феликсу на шею: одну на горло, под кадыком, а вторую прямо на выпирающие под кожей позвонки. И совсем капельку, всего на миг, сжимает. - Обижаешься? - Нет, - мяукает до потери пульса влюблённый мальчик и даже осторожно мотает головой. Руки у Чанбина сухие и горячие, очень сильные. - Сфоткать? Или ломаться будешь? Феликс теперь кивает, но всё ещё млеет, пылает, горит, тонет и взлетает одновременно, потому что Чанбин так близко, чёрт подери. Потом он встаёт перед цветущей живой изгородью и красиво закусывает губу. Солнце питает его веснушки, рассыпанные по всему лицу, и Чанбин кое-как фоткает, совершенно не понимая, в чём тут великая радость. - Ну хён, - ноет Феликс, изучив снимки, - слишком далеко. Потом он ноет снова: - Теперь слишком близко! И тень не там, ты что, не видишь? Ну нельзя снизу фотографировать, ну хён! Чанбин сатанеет и отвешивает мягкий, почти ласковый подзатыльник. - Ты на всех фотках одинаково хорошенький, - говорит он очень тихо, но Феликс слышит, и просто ошалело кивает, сжимая телефон в руке. Конечно, для Чанбина это ничего не значит, но всё равно, так приятно.