синими чернилами на тетрадных полях

Феликс начинает плохо спать по ночам, и без активной помощи Джисона вовсе не может сосредоточиться на уроках, благо, что тот активен во всем и всегда. Феликс начинает плохо спать по ночам, он становится рассеянным и словно потерянным, но никогда еще он не был таким счастливым, как теперь. Он просто смотрит на Чанбина, он просто смотрит на Чанбина, и улыбается, и живет, так полно дышит, как еще не дышал. То есть, он вовсе не отводит глаз от Чанбина, серьезно. Тот, конечно, замечает, потому что надо быть фатально слепым, глухим, тупым и мертвым, чтобы не замечать настолько повышенного внимания к собственной персоне. Только вот, как он относится к этому вниманию, Феликсу совсем не понятно. И, если честно, очень страшно понять, потому что вдруг "плохо"? И как тогда быть? Куда тогда девать себя, влюбленного, бессоннечного, горячего? - Я тоже, - говорит Феликс однажды в субботу вечером, когда они впятером сидят в гараже, выделенном обреченными родителями Чанбину для тусовок с друзьями. Пусть лучше под боком лоботрясничает, чем где попало. Чан приволок сюда все свои примочки; единственный стол завален измятыми листами и блокнотами Джисона; стены залеплены плакатами любимых исполнителей Уджина; Чанбин любит ретро и коллекционирует музыку на CD, которые разбросаны повсюду, буквально везде. Это место - настолько их, настолько пропитано каждым из них, и настолько мощно соединяет их четверых в одно, что Феликсу все еще неловко быть здесь. Словно он подсматривает за чем-то очень личным. Ему, конечно, не место тут, но они разрешают, и это странно, сладко, немножко страшно и очень хорошо одновременно. - Что "тоже"? - Чан, почему-то, почти сразу взял на себя роль отца, но не "папочки", а "бати", с которым всегда можно договориться. - Тоже буду, - мяучит Феликс, уже не такой уверенный, как секунду назад. Он опасливо смотрит на Джисона, потому что тот хоть и ровесник, но все равно мама-утка и защитник. - Если вам можно, то и мне. Все, почему-то, смотрят на Чанбина, и тот вдруг усмехается, как очень взрослый, и треплет млеющего Феликса по макушке. - Совсем немножко, и я ни за что не отвечаю, ясно? Феликс кивает так активно, что голова начинает кружиться еще до того, как он в первый раз в жизни пробует алкоголь. И пусть это всего лишь пиво, и всего лишь несколько глоточков, но, в сочетании с катастрофической близостью Чанбина, эффект просто убийственный. Феликс пьет храбро и даже отчаянно, делает два глотка подряд, но не выдерживает и кривится, едва проглотив горькую пузыристую гадость. - Как вы это пьете?.. Чанбин смеется так, что хватается за живот. Чан смеется тоже, даже Уджин, даже Джисон. Феликс краснеет удушливо, отворачивается и кусает губу, потому что от детской обиды хочется расплакаться. - Ну не дуйся, - просит Чан, и обнимает младшего, как плюшевого мишку, - мы не со зла смеемся, а от умиления. Ты слишком трогательный, ну правда. - Говори за себя, - тянет Чанбин, разваливаясь на потертом диване, и смотрит на Феликса с вызовом, мол, ну что, расплачешься, принцесска? У Феликса в груди пожар и всемирный потоп одновременно. Он не плачет, конечно, но и не дуется, только показывает Чанбину язык, а потом смеется. И мысленно хвалит себя за такую хорошую игру. Чанбин смотрит на все это, и смеется. Громко и хорошо. Посиделки затягиваются допоздна, и все расползаются потихоньку, а Феликс живет дальше всех, и, вообще-то, он не так, чтобы хорошо знал город. Он вечно путает номера автобусов, направления их движения, и, если честно, право с лево, поэтому отпускать его одного, да еще и в темноте, это плохая идея. Почему проводить вызывается именно Чанбин, не понимает никто, но Чан смотрит на Джисона и Уджина так многозначительно, что те воздерживаются от комментариев, и быстро прощаются, сославшись на то, что им всем в одну сторону. Наверное, они специально, и Феликс краснеет ужасно, впервые оставаясь с хёном наедине. Понравиться хочется просто ужасно сильно, до дрожи. - Ты светишься в темноте, - говорит Чанбин, и смотрит исподлобья хитро, так хитро, что Феликс проглатывает все слова, и только смущенно опускает глаза. - Такой красный, как сигнал светофора. Феликс не может ничего ответить, вот правда, он просто задыхается, задыхается и летит, потому что как же не краснеть, когда он так близко? Чанбин, впрочем, делает свои выводы из реакции младшенького, и усмехается как большой и взрослый (на самом деле, это выглядит просто забавно, но свидетелей нет, и Чанбин отрывается, пользуясь явно особенным отношением крошки Феликса к себе). - В ближайшие несколько лет алкоголь тебе противопоказан, - говорит он, и Феликс стонать готов, потому что стыдно, и потому что при чем тут какой-то алкоголь. - По крайней мере, не при мне, малой. Чанбин опять треплет Феликса по волосам, и тот уже готов абсолютно на все, что ни попроси. Хорошо, что Чанбин не подозревает об этом. - Да, хён... Хороший. - Не "хороший", - говорит Чанбин, и смотрит строго, но явно понарошку, - а "хорошо", "хорошо, хён". Джисон учит тебя не достаточно хорошо. Феликс снова вспыхивает, сгорает и чуть не плачет от собственной храбрости, когда говорит тихо: - Тогда Чанбин-хён должен учить меня? Феликс, на самом деле, сам умеет так глянуть, что можно сгореть. Чанбин не горит, но дышать под горячим, неумело томным взглядом становится чуть тяжелее. И звучит это предложение до безобразия двусмысленно. - Хм, - Чанбин сглатывает, - если... Если ты будешь хорошо себя вести. Внутри Феликса Ли вспыхивает целая сотня восхитительно красивых сверхновых, и он улыбается широко-широко, когда кивает, соглашаясь на любые условия заранее. Чанбин много рассказывает, быстро и непонятно, Феликс стонет и умоляюще мяукает, чтобы хён сжалился. Чанбин замедляется, но ненадолго, вскоре забываясь снова. Он много говорит, громко смеется, размахивает руками и не стесняется в выражениях, но, самое прекрасное (и смертельное, конечно, для влюбленного до безумия котёнка) - он курит, и даже в голову не берет прятаться. Чанбин - это такая свободища, что Феликс пьянеет так, словно выпил пару-тройку литров, а не глотков. - Если твоя родня, - говорит Чанбин, останавливаясь у соседнего с феликсовым дома, - увидит тебя с таким, как я, у тебя будут проблемы, крошка. Так что давай, дальше сам, думаю, справишься, тут двадцать метров по прямой. Феликс знает слишком мало корейских слов, чтобы объяснить, что плевать ему на то, что там кто подумает. Кто там что ему разрешает. Он знает слишком мало корейских слов, чтобы выразить то, что он чувствует, поэтому остается только смято поблагодарить, и помчаться домой. Феликс чувствует себя слишком, слишком, слишком счастливым, чтобы есть, чтобы дышать, чтобы перестать улыбаться хоть на миг, чтобы говорить с домочадцами. Он идет в свою комнату, падает на кровать, и обнимает подушку, просто переживая, запоминая своё счастье, огромное, как небо над головой. Наверное. от этого счастья он порядочно тупеет, поэтому, забыв хотя бы немножечко подумать, он берет телефон, и пишет, сверяясь со словарем: "большое спасибо, что проводил, хён. Ты лучший". И все это было бы ничего, если бы он додумался хотя бы не прикреплять трогательное сердечко, красное сердечко в конце. С сердечка начинается ад, настоящий ад, потому что сообщение почти сразу помечается как «прочитанное», но Чанбин уже минут через пять оказывается офлайн, и ничего не происходит. Феликс тихонечко сходит с ума, кусает пальцы, нервничает и краснеет, проклиная всё на свете. И как же теперь сделать так, чтобы он не отвернулся, не переменил своего отношения, не понял. Что на самом деле Феликс, дурак дурацкий, чувствует к нему? Феликс ждёт, каждую минуту снимая блок и обновляя страничку сообщений, но ничего не меняется, час, два, три… Чанбин порой появляется в сети, но снова исчезает. Не написав ни слова. (Чанбин смотрит на сердечко, и уши его моментально вспыхивают, потому что это так мило и так трогательно. Он даже делает скринпринт этого сообщения. И просто смотрит на него, выйдя из соцсети. Просто смотрит, и никак не может придумать, что же ответить, чтобы остаться в собственном стиле, но хотя бы немного помилашничать в ответ. Феликс нравится ему очень сильно, если честно. Но слов не находится, Чанбин тупит безбожно, и не отвечает ничего.) К двум часам ночи Феликс изводит себя почти до обморочного состояния, как-то малодушно и глупо пишет: «Ой, извини, сердечко я случайно поставил». Наверное, это глупее всего на свете.