With you infinity

      Лето 894 года. Дорогой Чимин (зачеркнуто) Мой милый Чимин (зачеркнуто) Моему лучшему другу, Тебе было двенадцать, а мне десять. Помнишь тот миг, когда мы посмотрели друг на друга в последний раз? Шум океана? Он так смешно пенился у наших ног. Помнишь крик чаек? Наш смех? Ты обещал читать мне все военные трактаты учителя Сидзюро, а я сказал, что ты мне нравишься. Песок забивался под ногти. Было душно, влажно и свободно, как и всегда в Саппоро. В тот день ветер кружил волны по воде сильнее обычного. Мы улыбались друг другу еще не предвещая того, что стоит отвернуться и этот миг исчезнет по мановению руки… Ты помнишь, что сказал тогда твой отец? Я помню все. По мере того, как я удалялся от берегов Тихого океана, мне становилось все грустнее и грустнее, в эту минуту чувства обеспокоенной матери заглушали все другое, и слезы душили меня при мысли о жизни, которую я покидал. Об этом никто не говорил, но я чувствовал, что все неумолимо куда-то спешит, бежит, бежит, а я один стою в середине и не могу двинуться с места — смотрю на них и думаю. Думаю: куда вы все так бежите? Мне было плохо. Сестра много-много плакала, пока паланкин с ней несли к итогэкуруме. Она так не хотела покидать Саппоро. Я молчал, но чувствовал так же. Мы кричали, но каждый это делал по-своему. Уже в столице до отцовских покоев меня провожали два человека, выбранные матерью еще заранее из многочисленной своры прислуги Мин. Один из них был, естественно, Хосок, который сопровождал меня всюду и которого я очень любил, тем более, что он служил мне личным боевым мечом. Другой — г-н Конто, которого мне почти насильно навязали в усмотрение старшими. Как бы из лучших побуждений. Всем вокруг казалось, словно я не выдержу, если увижу отца больным. Сказали мне, мол, зайдем к нему через часик-другой, когда станет лучше. Покои отца тщательно проветривали, хотя к тому времени, как мы наголо добрались до поместья, семейный лекарь уже подтвердил, что хворь не является заразной, и передал новость в императорский дворец. Мама еще по первости думала, что Сегун спустится к ней, но Сегун не спустился. Мама медленно сходила с ума, я же видел… Через час я услышал какой-то непонятный для меня в то время шум, но впоследствии слишком знакомый. Шум этот происходил от внутреннего сознания, внутри меня словно подвигалась целая партия закованных людей: не то рабы, не то пленники. Кандалы на их лодыжках звенели мне по ребрам как по струнам сямисэна. От тяжести пальцы дрожали, а глаза дергались. От звука содрогающегося металла по костям в теле случился тремор; от голосов этих рабов болела голова. И вот я понял, понял, как будто бы подсознательно всегда знал это, может быть, не хотел знать, но знал точно. Я умер. И шум в голове отхлынул от меня, словно его и не было, стоило мне признать эту правду. Я посмотрел на отца еще с минут пять и вышел, а за мной вышли Хосок и г-н Конто. Конто шаркал гетэ по полу. Шарк-шарк, скряб-скряб. Внутри меня было тихо, как в тот день на берегу Саппоро. Отец тоже был мертв. Он, конечно, в то время еще был жив, но — мертв. И я видел это лучше остальных. Мой дорогой Чимин, я хотел спросить у тебя, что делать нам? Людям, которые остаются жить после того, как часть их души оказывается мертвой? На отца положили глаза-камни, а я — что? Я — что? Я — мертв? (зачеркнуто) Ответь мне на один единственный вопрос. Позволь мне быть перед тобой слабым, неприглядным слюнтяем, недостойным титула. Ради чего оставаться, если уже все равно? Навсегда твой, Юнги.       Осень 904 года. Моему дорогому (зачеркнуто) Моему дражайшему дру (зачеркнуто) Чимину (зачеркнуто) Я так и не научился посвящать тебе первые строки, Чимин, Несколько дней назад я стал задумываться о том, сколько всего мы упускаем, проживая ту жизнь, какую не хотим. Точнее, мы существуем в отчаянном, сокрушительном желании жить, вот, что я хочу сказать тебе — быть живым не так сложно, если суметь эту жизнь прожить о том, о чем бьется сердце. Правда? Я желаю убедить тебя в том, во что и сам пытаюсь верить с трудом, но то отравленное знание не дает мне покою уже некоторое время. Быть счастливым ведь значит иметь смелость?.. Если я поставлю знак равно между словами о сердце и жизни? Что тогда? Сердце = Жизнь Грустно, что кроме исписанного пергамента ничего не меняется. Нам никогда не говорили, правда ли это, потому что у нас никогда не было выбора жить. Вот почему нашу историю, эти прошедшие лета, никогда не назовут великими свершениями. Мы апофиз кости, но не ее самостоятельная часть. Это расстраивает меня, как никогда прежде. Мы комедия. Может быть, глубже, чем мы бы сами того хотели. Мы были обмануты, и я обманул тебя, и ты обманул меня. Предательские надежды, тянущиеся с детства. Мы врали друг другу. Я говорил: «Мы никогда не расстанемся». Ты говорил: «Я всегда буду ждать тебя». Кто кого обличит во лжи первым? Нежность, в которой мы полагали обрести поддержку, причиняет ныне одно лишь смертельное отчаяние, которое можно уподобить лишь жестокости вызвавшей его смерти. Я все думаю о том, забыл ли ты меня, Чимин? Позволил ли жить себе дальше? Каково это — похоронить человека заживо? Ты уже похоронил меня, Чимин? Я останавливаю себя от этих строк, но рука сама выводит иероглифы следом, бередя сознание: я отчаянно не хочу, чтобы ты прекращал мне писать. Знаю, что прекратишь, от того, что я так и не осмелился отвечать, и неотвратимость момента становится как само собой разумеющееся в декорациях, какие нам подготовила судьба, но в то же время желаю сопротивляться — увы! Как глупа душа человека, забитая в угол. Я сам отрезал нить, чтобы предотвратить грядущее, а наступив, оно беспокоит меня куда сильнее, чем я думал — одиночество, маски, маски, маски. Я говорю и отвечаю людям, но это словно бы не я более, во мне нет меня, Чимин, и я не знаю, что с этим делать. Мелочное желание отправить тебе скупое, одно-единственное письмо, конечно же, не это — это слишком откровенно, — изъедает меня денно и нощно. Взбередить давно улегшуюся воду. Как потрогать пальцем змеиную кожу и удивиться, почему она не двигается. Останавливаю себя раз за разом с вопросом, вырезающем на корню все возможные исходы происходящего, нет, не убивающее, для убивающих еще не время — зачем? Ведь оно мертво. Спрашиваю себя, пытаюсь существовать. Я потерял себя. Кто такой Мин Юнги? Ты помнишь его? Ты мог бы запомнить его ради меня? Между тем я не могу заставить себя желать, чтобы ты не думал обо мне; и если говорить вполне искренне, я исполнен неистовой ненавистью ко всему, что имел глупость (криво перечеркнуто) похоронил между нами еще тогда. Я не знаю, почему я пишу тебе в моменты душевной слабости, я понимаю, что ты будешь питать ко мне одно лишь сострадание, а я не желаю ничьего сострадания ни капли! Я возмущаюсь сам собою, когда размышляю обо всем том, что я принес в жертву: я утратил свое доброе имя и навлек на себя гнев почивших родственников, свою жизнь и твои чувства, которые представляются мне величайшим из всех моих потерь. Мы существуем в желании жить! И я снова возвращаюсь к этой своей мысли. В то же время я чувствую, что укоры моей совести не истинны, что я сделал бы все это вновь и делал бы раз за разом, потому что другого пути не имею чести видеть — забытое ощущение спокойствия, как говорит моя сестра, а я испытываю сумрачную радость, подвергая опасности свою жизнь и свою честь. Через месяц мы с г-ном Гондзе отправимся в Саппоро. Мне сложно быть на острове, сотканном из детских мечт и неоправдавшихся ожиданий, и где-то он все еще помнит о том, что мы проживали вместе моменты, полные необузданной радости. Я остановлюсь в своем поместье на несколько дней. Если таково будет твое желание, ты мог бы… (весь абзац перечеркнут одной большой черной кляксой) Я спрашиваю тебя, спрашиваю себя. Суждено ли нам когда-нибудь именно, что жить? Навсегда твой, Юнги.       Зима 904 года. Чимин, Последнее твое письмо я получил полгода назад. Ты писал, как все сложнее и сложнее тебе выглядывать из своего окна и видеть бушующий океан; писал, как недалек наш век, чтобы мучить и терзать свое сердце сомнениями вместо желаний, ты несчастен и счастлив одновременно, я понимаю. Думаю, что понимаю. В конце тех строк мне показалось, что это прощание. Впервые мне не хотелось оказаться правым. Мне странно и пусто, потому что теперь я понимаю, как всю жизнь чувствовал себя ты, отдавая с чаянием написанные буквы, но никогда не получая их взамен. Иногда я спрашиваю у себя, так ли благородно было, что я отрубил себя от тебя еще десять лет назад, но мысли эти отравлены, и я не вправе даже представлять, что жизнь могла бы сложиться по-другому — я стараюсь! Это все было не зря, и я поступил бы так же, будь у меня иной шанс. Однако, чем более я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что мое существование не может быть отделено от твоего: я забыл свое имя, продал его за гордыню и честолюбие, и никогда не забуду только тот последний день, когда мне было десять, тебе двенадцать, а впереди — бесконечный океан нашей жизни, какую мы бы делили друг с другом. Все остальные представление обо мне лишь безумие и выдумка, ведь я остался там — и никто, и ничто не сможет меня переубедить — с тобою, в нашем счастливом детстве. Я даже не представляю, как ты выглядишь. Узнал бы ты меня? А я тебя? В толпе? Минуло уже десять лет, Чимин. Я не знаю тебя, но я хочу познать вновь. В конец весны моя сестра собирается замуж. Я долго держал ее при себе как последнее напоминание о былом, не желая расставаться с ним. Я жаден. Она, впрочем, никогда не смела жаловаться, но ты бы отругал меня за эту нелепую поволоку: теперь она будет счастлива, и я не в праве останавливать ее от этого. Она вздумала упрашивать жениха пригласить тебя. Мне дурно, но я не проронил ни слова, иначе она бы поняла — эта маленькая плутовка! Знал бы ты, с каким упоением она жаждет вывернуть меня наизнанку. Во мне нет смелости противиться неизбежности нашей встречи. Вот я и признался. Более того, я ее страстно желаю. И в то же время соразмерно страшусь. Я не знаю, что чувствую, я не знаю, что чувствовать, но как сладок этот момент. Сейчас я точно понимаю, что жив. Преисполненный надеждой тебя видеть, Юнги.