With you infinity

Солнце напекает голову даже через плотную ткань, сотканную из спайса. Влагопоглотители на конденскостюме работают так, словно завтрашнего дня не настанет, губка с обратной стороны впитывает последнюю жидкость Тэхена, когда тот поднимается к Хосоку. Лучи ожогами высвечивают его профиль остроносого эльфа, случайно рожденного в чреве настоящей смерти, и Тэхен не может не любоваться им, как в первый раз, когда его взгляд коснулся этих сердцевидных губ и глубоких голубых глаз. — Как думаешь, я уже часть пустыни? — плотный обмот вокруг рта съедает интонацию, какую Муад’диб хотел донести, оставляет только пустой скелет риторического вопроса для Хосока. Он все равно поймет его, ему это предначертано — Тэхен не знает, но чувствует, и того оказывается достаточно. Тэхену постоянно снятся сны — и он видит, и он слышит это, как слепой может двигаться в пространстве и как глухой будет описывать шум прибоя. Хосок что-то отвечает ему, так и не повернувшись полностью, и Тэхен на рефлексе кивает. Солнце напекает между бровей. — …ты будешь лечиться, — заканчивает Хосок. Ткань столь плотно прилегает к его рту, что Тэхену мерещится, словно он видит очертания его губ. — И будешь вылечен, Усул. Это не только твой выбор. Тэхен ужасно недобро усмехается. Табр под их ногами как разворошенный муравейник: каждый скребется и пищит перед тем, как пятка пережимает шею. Ему чувствуется, это все уже было или это все еще будет, взгляд Хосока, отшелушивающий его лицо по песчинкам. Его голос. Жар тела. Знал ли это тело Тэхен? Уже? Еще? Он вдруг с ужасом осознает, что не помнит. — Мой выбор давно мне не принадлежит. Его выняли у меня изо рта. Хосок кивает — молчаливое понимание. — И никогда не принадлежал? — Был далекий день, — уклончиво отвечает Тэхен, — я смотрел на водопады Каладана из окна своей спальни, я думал, что это мой дом — мое предназначение. Каждое утро просыпаться от шума воды: в себе, в трубах, на улице. Ты даже не представляешь, что это такое. Как мне объяснить тебе свой выбор, если ты слепец? Хосок аккуратно берет его руку в две своих: на них перчатки, но кожу колет. И все-таки Тэхен помнит и знает вкус Хосока, знает даже, как тот пахнет, если прижаться носом между его лопаток, пока от избытка движения в нем там соберется испарина. — Ты можешь когда-нибудь показать мне. Тэхену кажется, что Хосок сам в то не верит. Он немного усмехается, взметнувшиеся вверх брови собирают лоб в гармошку. — Все вы думаете, что это сказки. «Все вы» — отличает его от фременов линией пресечения юга, спрятанной за плотными буранами циркулирующего песка. За этой границей нет того Усула, какого они посвящали в новую жизнь, только получеловек забытой планеты, уже давно мертвый и услужливо похороненный в отчетах Харконеннам. Земля под их ногами дрожит. Интересно, сколько времени у него будет, прежде чем солнце Дюны выжжет язвы на переполненном водой теле, если снять прилипший к мальчишеской конституции костюм? Они удушливо долго молчат. Кто-то окликает их пару раз, Хосок не отвечает, только отмахивается, вцепившись одной рукой Тэхену в плечо. Тэхен не поворачивается, прилипнув взглядом к нескончаемому оранжевому горизонту. Жаркий и сухой ветер пускает по бесконечной пустыне свою мелодию, когда он играючи говорит: — Не было бы романтично сейчас поцеловаться? И Хосок тут же отдергивает руку, закатывает глаза. Вот как, думает Тэхен. — Мечтай, пустынная мышь. Вот как, снова приходит в голову мысль. Значит, все это еще только будет. А он этого и не понял. Не-жизнь Тэхена никогда не начинается с человека: ни с Хосока, ни с Джессики, ни со Стилгара, ни даже с него самого. Алия, много позже (или раньше) спросит у него: «Брат, был ли ты человеком вообще?», и Тэхен не найдется с ответом. У него будут голубые глаза и двое детей от Ирулан. Рожденный не как человек, с тринадцати выращенный по закону пустыни монстр, пущенный по кругу джихад во славу Лисан аль-Гаиба, он — и есть Лисан аль-Гаиб. Так может ли не-человек вырастить в себе Человека лишь по собственной воле? Табр увешан коврами и меланжем, как будто на Арракисе и не должно существовать ничего другого — только пустынное искусство и черви, втоптанные ногой человека в небо. Тэхен уныло рассматривает собственные ресницы, когда просыпается в Табре первый раз, и считает песок в них как зазубрины на оленьей кости. То ли больно, то ли просто никак. Джессика говорит, что это пройдет, но Тэхен не верит ей. Не хочет верить, что это пройдет — иначе как смотреть в будущее, не помня при этом своего прошлого? На главной улице Каладана установлены ровно пятьдесят восемь газовых фонарей, увешанных массивными металлическими вензелями, и по мере удаления от площади через аллею живых фонтанов, к старому центральному зеленому холлу, можно легко проследить спад вложения человеческой активности и жжения углепластика. Холлику нравится на Каладане. Тэхену тоже нравится, что нравилось Гарни, и они оба медленно прогуливались по площади, увлеченные тишиной былых деньков — ее можно было бы потрогать при желании. Но не так, когда при виде сошедшего с северных выговоров великого пророка драчливые пустынные мальчишки, перемазанные специей, закусывали изнутри красные щеки, и не так, когда Тэхен чуть погодя очередной вылазки остается в другом ситче, а хозяин норы седеет на полголовы и показывает свою дочку как свинину на вертеле, лишь бы великий Муад’диб изъявил желание. Девочке на вид лет одиннадцать, может, меньше, у нее ломкие каштановые волосы, заплетенные в два кренделя, и приличный меланжевый покров ткани в цветах, сродни огненному песку. Она напоминает Тэхену подрастающую Алию. Желания он не изъявляет. «Почему их там пятьдесят восемь?» — спрашивает у Тэхена Стилгар. Они сидят в том ситче как муад’дибы, залегшие на дно, чтобы переждать бурю. Когда Тэхен рассказывает Стилгару про Каладан, тот всегда слушает так, словно ему читают проповедь, хотя Тэхену до сих пор кажется, что он верит ему через одно слово. Ветер славно шуршит по норе признаками жизни, духота опускается от низа земли к верху, как и надобно, все застелено коврами и скоро можно будет снять облепивший спину конденскостюм, тогда и носовые трубки — замусоленные жизнью — перестанут так жечь слизистую. Тэхен ворочает птичью косточку во рту, пересчитывая на ней зазубрины языком. Пять, шесть, семь — щеку поломанная кость тычет как игла. Медовая похлебка на худощавой птице исходит паром на маленьком столе у их ног. Тэхену хочется рассердиться, сказать «просто так», но кость дырявит ему слизистую, и он выплевывает ее, она делает ровно три оборота, прежде чем застревает в слипшемся от сухости ворсе ковра. Странно, что нет крови, но хорошо, что не. Стилгар ест молча, и Тэхен сомневается, что ему вообще надо и это не очередной фременский ритуал перед возможной смертью. Язык находит рану почти инстинктивно, как учил Гарни, и надавить туда приносит какое-то мягкое, теплое облегчение. Тэхен расслабляется. Может, в первый и последний раз. «Потому что, — говорит Тэхен, — мы любили символику, как вы любите предзнаменования. Пятьдесят восемь первородных грехов, гнев, боль. Некоторые говорят, что это бессмертный идол на языке короля-воды, ‘завоеватели мира’, и я знаю — Каладан мечтает быть завоеванным самим собою же. Это как меньшее из зол. Быть отданным себе, прорасти из своего трупа, потом еще раз и еще, и так до бесконечности. Зациклить жизнь». Стилгар блаженно дохлебывает суп, и Тэхен убеждается в этом только тогда, когда смотрит на него в упор. Он откладывает деревянную ложку, наклоняется, чтобы поднять остывшую кость с пола и кинуть в пустую тарелку. А потом просто глядит. На Тэхена. Сам Тэхен раздумывает о том, что Стилгар совсем не умеет скрывать своих чувств, но это бесполезный навык в пустыне, он тут никому не нужен, если все вопросы решаются поединком или плевком вежливости. Его пожеванное солнцем лицо морщится в моменте, кожа мнется, как высушенная днем Арракиса тушка, и Тэхену кажется, что Стилгар готов охаять и оболгать все то прошлое, какое еще хранил его верный Муад’диб. Конечно, они притворяются. После собственной не-смерти Тэхен держится иначе, или это из-за того, что они не были знакомы до того, как мир Атрейдесов рухнул, или из-за того, что Тэхен умер, или из-за Джессики, или из-за Хосока, и нужно быть слепцом и глупцом, чтобы этого не заметить. Стилгар притворяется не поэтому — скорее из скрупулезного мелочного желания додавить в Тэхене то, что так отчаянно сопротивляется фременской вере. Как бы из вежливости к мальчишеским воспоминаниям. Стилгар по наитию миссионарии протективы, Тэхен, впрочем, гораздо чаще. Бывает из чувства долга. Кому они все должны? «Интересно, Тэхен Муад’диб», — отвечает ему Стилгар, хотя Тэхен уже забывает, о чем они перебрасывались. И ему вовсе не кажется, что это интересно. Интересно было бы так: если бы Стилгар взялся спорить о правильности поверий на Каладане, а потом все равно ушел в отрицание существования такой планеты. Состоящей полностью из воды. Где идут дожди большую часть времени. И где не надо прятаться, если светит солнце. А потом Стилгар бы непременно заладил по юг. Следствием идущего. А Тэхен бы уныло проглотил слова о том, что если они отправятся на этот юг, то Стилгару доведется такая честь — воочию узреть природу Каладана. Похлебку Тэхен допивает неряшливо, она остыла, но все еще наваристая; вытирает подбородок сухой пряной лепешкой — с него капает. Герцогские манеры в обмен на стан Лисан аль-Гаиба. «Интересно? — Тэхен кусается, больно, грязно, и ему не нравится чувствовать на себе этот взгляд. Он продолжает говорить на чокобса, по крайней мере, так больнее: — Вода потеряет всякую ценность, если ее в избытке, и жизнь фремена перестанет быть жизнью фремена в таком случае». «Квизац Хадерач» — вот, что видит Тэхен в глазах Стилгара, тот даже не надеется упрятать эту его гнилую надежду. Просто смотрит. Лицо плоское, широкое, а глаза, эти глаза горят так, что солнце Арракиса бы позавидовало. Это мелочи, думает Тэхен, вымоленные за грехи. Пусть оно будет таким. Стилгар натужно треплет его за плечо. «Помолись сегодня Шаи-Хулуду от всего сердца, чтобы завтра он благословил тебя. Как я верю в тебя, так и ты поверь в себя». Тэхен не знает, что на это ответить. Он провожает удаляющуюся спину Стилгара вопросами, не обличенными вслух, и идет к Хосоку, потому что понимает — больше не к кому. Через шесть месяцев их троих в свои объятия примет юг, и Тэхен перестает загибать пальцы. Теперь, когда ему снятся сны, он делает вид, что ничего из них не запоминает. Зачем им лица — это понятно. Рука ложится на грудь, без былой непринужденности, но с интересом: это бессмысленное биение мышцы, которой в подпространстве нет нужды, гоняющей кровь, в которой тоже нужды нет, к чему это все? Зачем бег крови, работа сердца, мягкость жировой ткани? В чем власть человеческих желез? Чтобы плакать? Чтобы быть женщиной? Чтобы быть мужчиной? Сосок перед беззубым младенцем. Возможно, человеческое из них не вырождается, из этих ошметков меланжерожденных, потому что помнит, откуда возникло. Из всех возможных форм Квизац Хадерач получается Тэхеном, и это глупо, и это расстраивает Тэхена, потому что он не умирает. С глазами, улыбками, грудью и, наверное, железами тоже, но это вялое любопытство. Раньше, будь у него время и такая возможность, он бы проверил еще раз, так ли будущее необратимо. Но время закончилось вместе с приездом на юг. Тэхен словно смотрит на тысячи версий просебя и досебя со стороны, в каждой нитке вселенной, в каждом пространстве вырождается такой Тэхен и каждый из них делает какой-то выбор. Тэхен, настоящий Тэхен, или тот Тэхен, который хочет казаться себе настоящим, силится заплакать про утраты. Но слезы не идут, и он тупо понимает данность того, что все железы в нем мертвы как само начало человеческого. Мнет лицо ладонями, они холодные и влажные, и это сущее расточительство посреди пустыни, но мысль эта какая-то полая, слишком тихая посреди какофонии в черепе. Прислушивается к себе. Ничего такого не чувствует. Отпускает. Лицо разминается, как старый пергамент в оранжевой библии, и Тэхен снова становится не-Тэхеном. Что же это тогда, спрашивает он себя. Он строил и разломал. Спустил впустую. Потом перед глазами — Джессика. Рыжая, завернутая в специю, ее губы трясутся в молитве, Тэхен даже хочет спросить у нее очень простое и глупое. Мама, кому же ты молишься? Но не-Тэхен уже не знает, может ли называть Джессику мамой, как и себя Тэхеном Атрейдесом. Конечно, это она дает ему тело. Сначала то какой-то эмбрион, но Джессика мыслями закладывает в него очертания своего искусства любви: тонкие губы, резкий овал вырезанной из мрамора челюсти, ребро надбровных дух, тяжесть медальной и латеральной крыловидных мышц, неотвратимая мольба ко вселенной — пусть ОН будет похож на Лето! Когда тьма обретает размер, оболочку и форму, ей ни к чему страшиться света. Что-то, предполагающее быть женщиной, в своей новой мужской ипостаси зачатка, одутловатой, мясной, обрюзгшей форме мальчика, ревновало и кричало на мать, но твердая рука скомандовала жестом, слова приказали ждать и расти, и сущность рождается Тэхеном Атрейдесом. Похожим на Лето Атрейдеса. Который похож на Паулуса Атрейдеса, как каждый Атрейдес похож на Атрейдеса. Река воды жизни течет из престола, а дерево жизни растет в реке. Квизац Хадерач говорит, что вода, которую Он даст, станет в том, кто пьет ее, «источником воды, бьющей в вечную жизнь». Квизац Хадерач — Тэхен Атрейдес — Квизац Хадерач — Муад’диб — Квизац Хадерач — Лисан аль-Гаиб — Квизац Хадерач — Усул. Какая разница, как его обозвать, если итог один и теперь это понятно так, что не отвернуться? Будущее, которое видит не-Тэхен, вновь делает его Тэхеном, таким, каким хотели его помнить те, кого он оставил за чертой выпитой воды жизни. Джессика, Хосок, Стилгар, Гарни, даже Лето. Если не стать тем, кем они его помнят, то как сам Тэхен будет понимать, что он — и есть он? «Податель воды» звучит в голове так, словно надо преклонить колени, и какой-то новой части Тэхена хочется услышать это от тех, кто верит. Другой же его части, живой, хочется никогда не открывать глаза и жить для себя. …Алия, еще не умеющая говорить, с легкостью разговаривает с ним, и Тэхен понимает Джессику куда лучше, когда видит сестру в будущем, а не странным ребенком, которого боятся в ситчах. Глаза у нее с рождения голубые. За пространством не-Тэхен хохочет: «Богатая уже из лона». Алия качает головой, ее рыжие волосы убраны в замысловатую прическу: «И это мне говорит Квизац Хадерач». Тэхену кажется, она смеется, однако голос почему-то излишне серьезный. Но никто не поймет этого. Самого Тэхена Атрейдеса. Фосфоресцирующие трубки в дальних верхних углах пещеры оставляют переполненное помещение в полутьме, лишь намекая заплывшему взгляду очертания людей и предметов. Кто кого из них подготавливает к скорби на самом деле? Федайкины молчат так оглушительно громко, что закладывает уши. Тэхен морщится и смотрит куда-то в потолок, скупо ворочая в воспаленном мозгу эту до боли пустую мысль — скоро. Перестроить свой геном под воду жизни было легче осознания того, что мир отвел им на жизнь всего ничего — пять лет из двадцати, проданных джихаду. Год на то, чтобы быть вместе, и четыре для того, чтобы построить клубок зарождающегося будущего. — Почему ты здесь? — голос не поддается. Вырываются какие-то ноты силы Бене Гессерит, вложенные матерью, и нечто его голос преобразует в приказ, хотя Хосок ответит и без него. — Прошла вечность, Лисан аль-Гаиб, — отвечает ему Хосок. Больше не «Тэхен» и никогда не «муж». — Для меня минула секунда. И прежде, чем Тэхена успеют остановить, он окунает палец в стоящий на полу кувшин, до этого принесенный мягкой рукой его Хосока, подносит ладонь ко рту и слизывает синюю жидкость. «Тэхен!» — Джессика, поддаваясь первостепенным эмоциям и инстинктам, забывает о том, кто перед ней сейчас. Тэхен преобразует еще одну каплю воды жизни так, словно все свое существование занимается только этим — открывает для себя новые миры и вселенные, и ведет мир к будущему, не видя прошлого. Что он рассказывал Стилгару тем утром в маленьком ситче перед его первой поездкой на черве? О чем они молчали с Гарни Холликом, когда гуляли по зеленым холлам Каладана? А в то утро с Хосоком, на вершине Табра? — Вот, что я сделал, — говорит Тэхен. Очерчивает данность уже случившегося. — Когда я приехал на юг, все уже свелось бы к этому. Я видел дающую силу, и она не отобрала у меня ничего, кроме тысячи тысяч имен, которые вам суждено мне вернуть. Я видел настоящее. Слышите? Неприближение к человечности Тэхена Атрейдеса. Никто не отзывается на риторический вопрос. Вот, как это называется. Не-Тэхен смотрит на Хосока и видит в нем состояние полного благоговения перед свершившимся пророчеством, и Тэхен не в полноте сил отвести от него свою мысль. Его монотонный голос, его пустой и одновременно полный через края взгляд, направленный сквозь его кости и мясо, прорезая брешь ситча и самого неба Арракиса, все это в глазах Хосока делает Тэхена Богом, но не дает забыть о том, что он есть своеобразный человек, Хосоков мужчина, отец двух детей, которые будут ему, Хосоку, как родные. Тэхен хочет верить, что Хосок понимает — что-то все же должно остаться от Тэхена Атрейдеса? Что-то, спрятанное им самим глубоко-глубоко в Хосоке из ситча Табр.