вверхтормашками

- Ребят, все на выход, - безапелляционно требует Джисон, потому что в их комнате вдруг собралось слишком много народу, чуть ли не половина первого курса (и один мрачно-милый представитель второго), - посидели, и хватит. У нас с Ликсом ещё уроков до задницы. - Спасибо, - тихо говорит Феликс, когда они, наконец, остаются вдвоём, и только сейчас выдыхает шумно, расслабляет, сутулит спину, словно из него несущий стержень одним рывком вынули. - Ну-ну, - успокаивает Джисон и гладит по горячей спине, по затылку, - ну же, тшшш. Откуда в тебе столько слёз берётся? - Я всё же заберу документы. Не могу я так, Джисони, я просто не смогу. Я слабак, у меня не получается, не получится терпеть и дальше. Видеть его и терпеть, учиться, дышать – я не смогу. На следующий год я поступлю в какой-нибудь другой университет, а может, вернусь в Сидней. - Бросишь меня? - Я умираю, Джисон. Я без шуток умираю. Джисон не спорит. Он же всё понимает, на самом-то деле. И даже, наверное, согласен с таким выбором. - До конца недели, - очень просит он, - давай, пожалуйста, ты постараешься до конца недели. А там посмотрим. Если что, я сам помогу тебе собраться, хорошо? Я помогу тебе, Ликс, слышишь? Ты только ещё немножечко постарайся. Как можно заснуть в слезах, Джисон никогда не понимал. Впрочем, Феликс вообще просто мастер на невозможное, если уж на то пошло. Он засыпает, а Джисон пулей выносится из комнаты и выходит на коридорный балкон, где по вечерам курят старшие студенты. Время уже позднее, но ему, так-то, наплевать, конечно же. Он прижимает телефон к уху, а как только слышит сдержанное «привет, малыш», принимается остервенело тараторить: - Послушай, хён! Я так больше не могу, я тебе клянусь. Эти два придурка до того перевёрнутые, я с ними больше не могу! Ликс ревёт всё время, он уже, наверное, два ведра наплакал, и это без преувеличения! Если ты хоть что-нибудь не сделаешь со своим вверхтормашечным дружком, я… - Подожди. Стоп, Джисони, просто стоп. Подожди секунду, - просит Мино, и по его тону Джисон понимает, что тот тоже уже на грани. – А теперь повтори всё ровно то же самое, я разрешаю тебе даже выражаться. Я включил на громкую связь. Джисон слышит тихий болезненный вздох учителя Бана, и вдруг моментально перестаёт злиться. Он тихо шмыгает носом (может, слёзы – это заразно??), и говорит тихо-тихо, умоляюще и искренне: - Бан-сонсенним… вы его, пожалуйста, спасите. Он без вас совсем умирает. Он каждый день плачет. Каждый, сонсенним, каждый день, и каждую ночь. Это не я должен вам говорить, а он сам, но вы же его прогнали, так что я скажу: он вас любит так сильно-сильно, что не снилось этому вашему поэту. Ему без вас совсем плохо, он то умирать собирается совсем, то документы забирать… а вы его можете спасти, понимаете? Бан-сонсенним… - Джисон берёт секундную паузу, жмурится и продолжает тише: - Вы спасите его, пожалуйста. Он для меня – самый-самый родной человек в мире, прости…те, хён, Ли-хён. Он мой самый лучший друг, а я совершенно ничего не могу для него сделать. Даже я уже понял, что он вам не нравится совсем, но вы ему хоть объясните, почему. Просто поговорите с ним, просто выслушайте, один-то раз. Ему это очень поможет, он очень переживает, что никак не может вам о своих чувствах рассказать, вот и мучается от них. Он так старается, каждый день старается, я даже думал, что он починился. Но сегодня он увидел вас, и вот опять ревёт. Я даже не знаю, откуда в человеке столько слёз. Странный вы, австралийцы, народ, всё у вас как-то не так. Но вы на меня не сердитесь, я не хотел обзываться, я просто очень, очень за него волнуюсь. Скажите, вы его выслушаете? Поговорите с ним? Пауза немного затягивается, а потом немного ошарашенный голос Мино говорит: - Выслушает. Обязательно. Просто сейчас в нашем общежитии ревут, как минимум, два выходца из далёкой Австралии… да что ты зыркаешь на меня, Чан?! Я, в отличие от некоторых, никогда не вру, особенно, тому, кого люблю. В общем, малыш, я тебе лично обещаю, что этот придурок обязательно с Феликсом поговорит, в самое ближайшее время. И не стихами, а нормальными человеческими словами, через рот. Ты очень большой молодец, что всё рассказал. И самый замечательный друг, Феликсу очень с тобой повезло. Джисон что-то невнятно мямлит в ответ, вдруг чувствуя какую-то неподъёмную, непереносимую почти усталость. Закончив разговор, он ещё какое-то время стоит на балконе, потом пишет своему парню несколько нежных и очень благодарных сообщений, и только после этого плетётся обратно в комнату. Феликс почти правдоподобно изображает, что спит. Джисон делает вид, что верит, раздевается тихонечко и ложится в свою кровать, в которой теперь ужасно одиноко, после того, что между ним и Мино произошло совсем недавно. Очень хочется к нему, и пусть даже просто спать, но к нему, обниматься и чувствовать тепло. Но сейчас не время, они оба – какие-то австралийские няньки, тщетно пытающиеся поставить подопечных с глупых горячих голов на ноги. И нужно, очень нужно потерпеть ещё немного, Феликс же терпит, а ему, если уж честно, хуже всех на свете. Джисон некрепко засыпает с мыслью, когда же господин Я Люблю Усложнять Себе И Феликсу Жизнь соизволит выполнить даже не им самим данное обещание. - Пожалуйста, Джисони, я умоляю тебя, отпусти, - молится Феликс, выглядящий так, словно только что увидел собственную смерть. Впрочем, примерно так оно и есть. – Пожалуйста, я не выдержу! - Выдержишь, как миленький! – шипит Джисон, рывком усаживая своего взбесившегося дружочка за последнюю парту. Бан-сонсенним украдкой наблюдает за этим тихим, но ожесточённым боем, и, кажется, готовится вот-вот умереть. Чёртовы перевёрнутые с ног на голову. - Сядь и смотри в книгу, Феликс Ли, - требует Джисон, держа друга за запястье под партой. – Считай до миллиона, на корейском. Мысленно пой песни или переводи слова педагога на свой псевдо-английский. Но даже не смей дёргаться. - Злюка, Джисони, ты чего такой злющий? – куксится Феликс, но смиренно принимает свою участь. Эта пара всего-то и грозит, что очередной слёзной ночью – мелочи, он почти привык. - Не хочу, чтобы стали шептаться, что ты на препода запал, дурак. Неужели самому не понятно? Феликсу вообще ничего не понятно, и всю пару он считает до миллиона, переводит на австралийский, поёт три песни одновременно – лишь бы не думать, не смотреть и не чувствовать коротких, встревоженных взглядов. На последние двадцать минут пары остаётся только стажёр-практикант, и в аудитории становится чуть более шумно. А за пять минут до окончания урока, Феликса прошибает мурашками размером со льва, потому что он слышит свой самый любимый, звенящий от напряжения голос: - Занятие окончено, все могут быть свободны. Господин Ли Феликс, а вы задержитесь, я должен вам передать кое-что. Феликс коротко смотрит на Джисона и беззвучно умоляет его о спасении. Но тот был бы бессилен, даже если бы хотел что-то сделать. Феликс идёт, как на расстрел. Тащит за лямку рюкзак, и тот жалобно трётся об пол, позвякивая значками с косплей-фестивалей. Кристофер Бан, всё ещё самый лучший и самый родной человек во вселенной, открывает дверь в лаборантскую и, кажется, приглашает войти. Медлит, ждёт, пока все разойдутся. Феликс входит в крохотное помещение, и закрывает глаза. - Ликс… Он ещё никогда так не называл мальчика в лицо, но мысленно всегда и только так. - Ликс, нам нужно поговорить. Кристофер смотрит, какой мальчик измученный, худой, болезненный. Какой он несчастливый, как вдова какая из древних сказаний. Только никакой он не выдуманный, а самый настоящий, и его страх, его боль передаются по воздуху – Кристофер вздрагивает, никак не начиная говорить дальше свои даже заготовленные слова. - Ничего не нужно, - просит Феликс, и улыбается очень робко, только глаза всё ещё не открывает. – Не нужно ничего говорить, сонсенним, я же всё уже давно понял. Но вы не переживайте, чувства же по заказу не появляются. Если бы только Кристоферу слов хватило да воздуха в груди на все свои чувства! Потому что Феликс, это такое существо, которое не любить просто невозможно, никак не получается перестать – тут ни годы не помогут, ни таблетки, ни приключения. Но Феликс считает, что говорить не нужно, и Кристофер с ним соглашается вдруг, только у них мотивы совершенно разные, но суть одна. Кристофер Бан, двадцати трёх лет от роду, медлит ещё пару бесконечных секунд, а потом решительно подходит и целует прямо в губы, без малейшего предупреждения. Крошка Феликс ошарашенно охает и, наконец, распахивает глаза. - Крис…тофер… вы… но… - Я не знаю, - говорит старший, почти в самые губы, в самое нутро, в самую душу, - сможешь ли ты меня простить когда-нибудь? Ликс, хороший мой, я понимаю, что такое не прощают… я так тебя ранил, причинил тебе столько боли. Но… - Нечего мне вам прощать, - лепечет Феликс, но его коротенькое имя так хорошо звучит сейчас, что он теряется и млеет, ноги подкашиваются. Ноги подкашиваются, но Кристофер обнимает за пояс сильными своими руками, а на левом его запястье чёрный уже чуть потёртый браслет. – Я на вас не злюсь и не виню вас ни в чём, поэтому простить-то и не получится. - Я трус, - говорит Кристофер и обнимает сильнее, а Феликс, такой уставший, вдруг оказавшийся в собственной мечте, как в эпицентре торнадо, кладёт голову на крепкое плечо, веснушчатым носом в шею утыкается. – Я трус, зайка, а ты меня, слабака такого, ещё и не винишь ни в чём. - Потому что я вас очень сильно люблю. Феликс говорит это, наконец-то, говорит это прямо ему, прямым текстом, и он уже, если честно, счастлив. Даже этого уже было бы достаточно. - Я знаю. Я знаю, малыш. Иди сюда? – Кристофер носом толкает, вынуждает повернуть голову, и целует опять. Тогда Феликс обнимает тоже, за шею, чтобы устоять, чтобы душа осталась в теле, а не унеслась к далёким звёздам на сверхзвуковой скорости. – Я так долго боялся себе в этом признаться, но… но я… я тоже. Тебя. Кажется, с самого начала. И я всё обязательно искуплю, слышишь, я искуплю всё. Ты же мне доверишься? Ли Феликс, восемнадцати лет, едва переживший личную ядерную войну длиной в месяц, цепляется за надёжные плечи, тихо сглатывает, и, без толики сомнения, выдыхает «да». Вот так: - Да. Да, Крис, доверюсь. И целует сам, неумело и смущённо, и губы его мягкие-мягкие трогательно дрожат. И пусть у них двоих всё, всё не как у людей, зато будет – лучше всех в мире. Лучше, чем крошка Феликс мог бы мечтать. Вверх тормашками. OWARI