только руку протяни

      Сопли хоть на кулак наматывай. Антон, наигранно прижимая к себе полы длинной чёрной кофты, переступил порог квартиры вместе с двумя дорожными сумками и осторожно поинтересовался: — Только две сумки? В ответ ему раздался вой взахлёб с короткими, рваными и сквозь зубы «ненавижу», «сука», «шалаву пялил». Ксюша, честно, хотела взять себя в руки и уйти гордо, без драмы, но девчачья обиженная сущность вопила и скреблась о рёбра, требуя разбить парочку тарелок и попрыгать на злосчастной постели, которая буквально день назад мигом превратилась для неё в место грязного преступления. А сколько она таковым являлась? Неделю? Месяц? Всё время? Шастун не понял даже, в какой момент в квартире всё стихло. Перестав изучать неуместную репродукцию Айвазовского в коридоре, он проскользнул вглубь и вздохнул, потому что слова все как-то обесценились, опошлились. Антон всей душой ненавидел и этого Сашу, и его новую тёлку, но было и парадоксальное чувство признательности: наконец, Ксю разглядела в козле истинного козла. Ржевская сидела на коленях посреди раскуроченной спальни и беззвучно плакала, будто зарядка осталась на нуле, будто кто-то невовремя вырвал вилку из розетки и остановил жизненную радость. — Ксю, — Антон медленно опустился на корточки и аккуратно провёл ладонью по взъерошенным волосам цвета спелого каштана. Словно кошка, изголодавшаяся по ласке, Ксения потянулась вслед за рукой и даже выдавила из себя улыбку. — Надо уходить. — Куда? — хрипло, как бы голос не сорвала из-за этого идиота. — Ко мне. — Ты в общаге живёшь. Кто меня туда пустит? — На ночь — пустят. Я договорюсь. Не здесь же… оставаться. — А почему нет? — болезненно усмехнулась Ржевская. — Останусь, перетерплю, прощу — он же родственная моя, Тох… — Хуёдственная она, — грубо отрезал Шастун и поднялся на ноги, протягивая руку зарёванной подруге. — Не этот распиздяй твоя судьба, так что не заставляй меня силком утаскивать отсюда. У тебя же стокгольмский синдром начался, не беси. У Ксюши на губах застыла какая-то безумная улыбка или, скорее оскал, но она, цепляясь за родную ладонь, выпрямляется в рост и выходит в прихожую. Подхватывает сумки, которые тут же отбираются Антоном, и с нежностью обводит бежевые стены, служившие ей приютом целых полтора года. Шастун показательно пинком открывает дверь и выходит, матерясь сквозь зубы по поводу тяжести ноши, а Ксюша следом плетётся и молчит. Непривычно молчит. Не толкается с Антоном в проходе, не обзывает его шпалой и не просит достать воробушка, когда они проходят мимо парка. Шастун этого Сашу хочет задушить и закопать где-нибудь, да только Ржевская его сама потом аналогично четвертует, потому что «ещё ты меня брось, я к тебе на нары таскаться не собираюсь». Ксюша — максималистка конченная просто. По-другому Антон её охарактеризовать не мог. Ответить параграф лучше всех в классе; пирог приготовить, который у мамы не получался, спалив кучу антипригарных поверхностей; сдать экзамены так, чтобы поступить на бюджет в Питер; в Тиндере заседать, выискивая себе соулмейта — довыискивалась. Нет бы, чтоб знакомиться, как нормальные люди — так нет же, ей надо здесь и сейчас. Ей нужен парень с её долбанными инициалами на теле и любовь на всю жизнь. — Да ты недолюбленная, Ржевская, успокойся уже! — однажды не выдержав, рявкнул Антон, когда Ксю в очередной раз жаловалась на придурков-парней. Шастун чувствовал себя полным уродом, когда подруга хлопнула дверью, но и по-другому он больше не мог: смотреть на то, как Ксюша тратила своё время на откровенных упырей и раз за разом наступила на одни и те же грабли. Ксюша была тем человеком, у которого была аллергия на одиночество и острая нехватка заботы. Антон, конечно, не был психологом, но ему было нетрудно предположить, что корни все исходили из семьи — младшая сестра Каринка перетягивала всё внимание на себя, пока старшая Ржевская, сцепив зубы, коротко рассказывала о своих успехах. Ни разу не упомянула, что победила в конкурсе и её сайт был признан лучшим. Ни разу не упомянула, что очередную сессию закрыла на «отлично». В Ксении сразу копилось столько «ни разу», когда дело касалось родных людей. Антон чуть не зацепил лбом дверной проём, но идущая позади Ржевская услужливо пихнула в поясницу, заставив пригнуться. — Здрасьте, — Шастун поставил сумки на пол и о чём-то заговорил с вахтёршей, пока Ксюша без интереса рассматривала недавно отремонтированный холл. Пахло порошком и… молодостью? Свободой? Чем-то давно забытым, и Ксю вдруг подумала, что с этими «серьёзными отношениями» совсем позабыла, что ей всего лишь двадцать лет, а она уже сто лет не была в клубах. Потому что Саша их терпеть не мог, потому что Саша. — Чё застыла, Ржевская? — не слишком дружелюбно окликнул подругу Антон, стоя вместе с сумками уже возле лифта. — Не пугай народ. Она понятия не имела, как Шастуну удалось договориться, но факт оставался фактом: ей не нужно было ночевать на улице. В комнате Антона, как ожидалось, царил творческий бардак, который он даже не собирался комментировать и небрежно расчистил узкую кровать от ненужного хлама, давая Ксюше возможность присесть. — Если я сейчас открою сумку, — на выдохе начал Шастун, — и увижу там кирпичи, я тебя на стройку отправлю, Ржевская, и заставлю поработать там пару деньков. — Да нет там кирпичей, Тох, — впервые за вечер рассмеялась девушка. — Только самое необходимое, между прочим. — Моё самое необходимое поместится в мой рюкзак, который я, кстати, с лёгкостью таскаю с собой каждый день. А это вот, — парень покрутил пальцем вокруг багажа Ксюши, — хрень весом в тонну. — Ты просто дрыщ. — Ты эти мышцы видела? — Антон наигранно подобрался и весь напрягся, как на соревнованиях бодибилдеров. — Прости, забыла свою лупу. — Залупа ты малолетняя, вот ты кто, — отмахнулся Шастун и рухнул на постель рядом с подругой, которая скромно восседала на краешке. Хотя тут не до скромности — она просто вновь погрузилась в думы на тему того, где ей искать жильё сейчас, когда на учёбе полная запара, да и денег хватит только на недельный запас еды. На диету сесть что ли? — У тебя щас такое лицо, будто ты теорему Ферма доказываешь. Тебе кто-нибудь говорил, как ты заводишь, когда думаешь? — Нет. — И правильно, потому что это нихера не так. Твоим каменным ебалом только с Существом меряться. Ксюша резко схватила подушку и, оседлав бёдра Шастуна, принялась душить парня, который не мог даже отбиться из-за жуткого приступа хохота. Он только успевал хватать воздух ртом и нелепо пытаться выползти из-под Ржевской. — Вот когда ты перестанешь ржать над собственными шутками, тогда и появится у тебя тёлка. — Нахер мне тёлка? У меня уже есть ты. — Придурок! — Ксю с размаху засадила подушкой по светловолосый голове и отсела подальше, поджав под себя ноги. Она бы и рада повеселиться, померяться чувством юмора, но ситуация была какая-то несмешная от слова «совсем». Безвыходная какая-то. Безнадёжная. Для эффектности не хватало только потрясти пустым кошельком над столом и не состроить расстроенную мину на камеру. — Ну, чего ты нос повесила, Ксю? Чай, хоромы мои тебе не по нраву? — Хоромы твои кажутся мне раем особенно в сравнении с тем, где предстоит жить мне. — А где это тебе жить предстоит? — Вот и я задаюсь тем же вопросом! Мест в общаге нет ещё с ноября, когда студенты по обмену приехали, а квартиру сейчас искать — мне по карману только коробка под мостом! — Да не гони ты! Степуха скоро, а к тому же — в чём проблема? Позвони отцу там, поговори… — Ага, и чё мне с этого будет? Долгожданная тирада «доигралась в своём Питере», «а мы тебе говорили» и всё в таком духе. — Ну, потерпишь. Или мне тебе уже коробку искать? Ксюша прыснула в коленки и пожала плечами. — Ну, ищи, Шаст. Только от холодильника желательно. — Да, боярыня, жирно жить прикажете! — басом пророкотал Антон, поучительно вскинув перст к потолку. — Коробки от холодильных установок искать среди бедных студентов! Эх, зажрались… Не выдержав, Ржевская рассмеялась в голос, а Антон и рад был увидеть искреннюю улыбку на лице подруги. Он, в принципе, не видел такой уж проблемы: предки у Ксюши не бедствовали и могли позволить себе квартиру дочери купить, не говоря уже о том, чтобы просто вкинуть бабла на съёмную. А вот сама Ксюша ничего оптимистичного не видела на ближайший месяц точно, и звонок родителям, который нужно было сделать как можно скорее, маячил впереди, как неотвратимая необходимость. — А где твой сосед? — вдруг спросила Ржевская, когда за окном уже стемнело, а на площадке перед общагой уже громко ржала развеселившаяся компания. Антон зачем-то поглядел в сторону пустующей кровати в другом углу комнаты и хмыкнул: — У подружки своей. И, представь себе, я даже могу тебе сказать, чем они занимаются. — Не надо, я и сама знаю. — О, поверь мне, ты не знаешь, — Шастун, довольный своим знанием, закинул руки за голову и самодовольно усмехнулся, увидев, как подруга свесила голову с кровати, чтобы услышать продолжение. — Они, — Антон выдержал драматическую паузу, — зубрят кровеносную систему. — Чего? — Да медики они будущие, — фыркнул парень. — Любовь, бессонные ночи, Гиппократ. — А как его зовут-то хоть? — Я тебе рассказывал про него, Димка его зовут. А сарказм — это его второе имя. Умный ещё пиздец. — Странно, как он ещё не свалил от тебя. Ты своим тупизмом можешь сводить его IQ в минус. — Спи, пожалуйста, — раздражённо буркнул Антон, пытаясь поудобнее устроиться на полу. Вот он джентльменом решил побыть, уступил мягкую постельку — пусть и с кривой пружиной, которая прямо под лопаточку — а эта транда брошенная ещё и обзывается. Хотя Ксюша априори никогда не умела быть нежной пай-девочкой, а тут ещё какой-то «лжесоулмейт» ей изменил — тут вообще ядерная смесь. Так что Шастун лучше проглотит, чем взорвётся ответным язвительным замечанием. — Шаст, — спустя пять минут негромко окликнула Ржевская, на что ответом ей послужило громкое сопение, — я же знаю, что ты ещё не спишь. Вот и послушай. С этого момента я, Ксения Ржевская, удаляюсь со всех сайтов знакомств и просто… плыву по течению, — девушка красочно повела руками в воздухе. — Пусть мой соулмейт тоже помучается в моих поисках, долбоёб непунктуальный. Антон издал полузадушенный смешок, но так ничего и не ответил, решив, что подруге его слова и не особо были нужны. Просто произнесённое вслух почему-то всегда играло больше роли. Ксюша отвернулась к стенке и заснула только спустя полчаса, потому что инициалы, чёрными чернилами въевшиеся под кожу за ухом, монотонно жгли и не давали упасть в объятья Морфея. Но мысль «мне плевать» как всегда была лучше подорожника — повторив пару раз эту целебную мантру из двух слов, Ржевская ощутила, как тупая боль отступила, а на смену ей пришло блаженное забытье.