Начиная с конца, Заканчивая вечностью

И слезами когда-то считал Я мятежную жизнь мою, Но тогда я любил и желал; — А теперь никого не люблю!

М. Лермонтов

***

17.00.0000 23:12       — Холодно? — Шепот повис в воздухе, постепенно ложась на плечи, укрытые пледом. В ответ только прозвучало хриплое и обозленное:       — Тебя не было две недели.       — Время, разве, в нашей ситуации что-то значит? — Легкая насмешка пробежала в подсевшем голосе. Треск камина побуждал искры подняться из огня и отправится в последний полет, так ярко горя, но так быстро затухая.научите не использовать тупые метафоры, bitte  — Странно, что ты выбрал это место. Закутавшуюся в клетчатый красный плед фигуру освещал только мягкий свет догорающих углей. Последние пробивающиеся языки пламени отражались в светлых глазах танцуя и потухая так как потухла последняя надежда где-то внутри.       — Тебя не было две недели. Ты, блять, вообще понимаешь, что такое две недели здесь. — Смотря в камин, обладатель хриплого голоса закончил говоря скорее для себя.       — Напомню, я тут уже много лет. В этом чертовом месте никто не знает, что такое время. Тихий смешок и плед спадает с плеч сидящего, который развернулся уставившись на собеседника светлыми глазами:       — Я тебе, блять, обещаю. Я выберусь отсюда.       — Удачи. Ты думаешь, мне так нравится торчать десятилетиями в этих комнатах? — Смех. До жути пугающий смех. Он пробирал до костей так, что светлоглазый поёжился, закутываясь в плед.       — Тебе все же холодно. Лживо ласковым прикосновением ледяных рук плед возвращается на плечи.       — Грейся, пока есть огонь. Пей, пока есть вино. Живи, пока есть смысл.- Возвышенная речь, цитирование кого-то из классиков внезапно стала горьким разочарованием — Но, вот незадача, смысла давно нет. Оперевшись на камин со стороны каменной кладки брюнет бездумно уставился в стену ухмыляясь чему-то своему.       — Да и не жизнь это, не так ли мой молчаливый дружок? Со стороны камина послышался тяжелый выдох и шевеления.       — Твою мать, интересно из-за кого? Ты не поверишь, мне совсем не интересны эти разговоры. — Подобрав плед сидящий встал подойдя к брюнету.       — А ты, — и он ткнул пальцем в грудь собеседнику, который просто ехидно улыбался. — подонок, больше всего на свете, я ненавижу тебя. Я бы отправился гореть в аду, только, чтобы видеть, как страдаешь ты. Я лучше сдохну прямо сейчас, чем буду находится рядом с тобой. Ты всего лишь немецкая мразь в ублюдской форме. Ты даже ничего из себя не представляешь, неоправданные амбиции и детские травмы. Ты просто ничтожество. Повисла напряженная тишина, в этом болоте неизвестности медленно тонули звуки трескающегося в камине дерева. Скептический взгляд встретил до жути разозленные глаза внутри которых тлели угольки ярости, той, что уже заглушилась, но готова в любой момент вспыхнуть новой волной гнева.       — Смотрите-ка, — сложив руки на груди брюнет насмешливо приподнял губу. — наша псина показала когти. Это все конечно прекрасно, но, meine liebe, не забывай, что псину всегда можно посадить на цепь. — И посмотрев куда-то наверх закончил. — ну или усыпить.       — Ты мразь, типичная подлая и циничная мразь. Только кроме этого у тебя в руках есть власть. А когда власть у мразей, то нужно поставить их на место.       — Ты бы это своему папаше сказал, — скептический тон немца все больше походил на насмешку. — Ах, да. Ты ведь так и поступил, если не ошибаюсь. Сложно подобрать слова, чтобы описать то, как светловолосому сейчас хотелось убрать эту отвратительную ухмылку с лица немца. Чтобы в нем пробежало хоть что-то похожее на раскаяние и страх. Что угодно, только не эта натянутая улыбка. Никакого смысла в нападках не было, но, всё же, эмоции были сильнее рассудка. Только один момент, на скуле немца красуется след от удара, и он падает не успевая найти опору.       — Интересно. — И снова, снова эта самодовольная ухмылка, будто в этом и заключался его план. Будто он режиссёр этого тупого фильма и все идёт по его сценарию. Вот только теперь из-под приподнятого уголка губ, тоненькой струйной, побежала красная жидкость. — Перед тем, как вступать в драку, meine liebe, запомни главное правило. Смотри по сторонам. Ухватившись за край пледа, немец дернул ткань, намотав её на руку. Потеря равновесия. Глупо? Возможно. Из-за такой мелочи получить удар, но жизнь же из моментов и состоит? Грохот.Падение.       — Было легче чем я думал. — Бросив это, немец уже развернулся и хотел уйти, но его окликнул голос.       — Знаешь, тебе тоже стоит усвоить одно правило. Никогда не разворачивайся к врагу спиной. Ах, да и еще береги волосы.       — Was? — Немец хотел было продолжить, но был прерван резкой болью в районе затылка. Его лицо исказилось, то ли от удивления, то ли от боли.       — Ничего себе, у тебя есть какие-то эмоции кроме этой идиотской улыбки. — Светлоглазый вновь уселся закутавшись в плед и прижав голову немца к полу скорее прошептал чем проговорил. — А теперь, позволь мне насладится камином.

***

00:34       — Может ты меня уже отпустишь? Все ещё лежа на полу, немец испытывал скорее моральный, чем физический дискомфорт.       — Ты помнишь вечер до того как ты исчез? — Не понятный вопрос, такой же непонятный, как и все, что происходит между этими двумя.       — Ты серьезно хочешь об этом поговорить, сейчас? — нацист скептически вскинул бровь.       — Нет, не хочу. После этих слов, коммунист расслабил руку и уставился в стену думая о чем-то совершенно недосягаемом. Хотя, сейчас недосягаемой кажется луна, воздух, ветер и даже звук бьющегося сердца внутри. Как только немец почувствовал ту дурманящую свободу, в нем проснулась гордость и злость. Ведь быть опущенным своим врагом в собственном доме, это сильный удар по самооценке.       — А я хочу. Развернувшись, русский увидел снова того же нациста, что и всегда. Эти одержимые злостью глаза, слегка подрагивающая верхняя губа и сложённые на груди белые руки, пальцы, которые впились в рукава формы.       — А если я что-то хочу, я это получу. Ну в данный момент я хочу поговорить об этом.       — Увы я не разделяю твои желания, — хмыкнув и еще больше укутавшись в плед, сказал светлоглазый. Вроде и незначительная фраза, но она выбила из колеи брюнета.       — Meine liebe, это мой мир, это мой камин, это мой плед и мой тот, кто находится здесь. Я получаю, что хочу, а хочу я многое. И если ты не забыл, на твоей спине вырезано мое знамя. И что мне мешает прямо сейчас выцарапать его тебе на лбу, или, скажем, просто проткнуть тебя насквозь, а может вообще сжечь в этом, так полюбившемся тебе, камине. Я получаю все, что хочу. А ты никто. В этом мире ты никто. — пробежав взглядом по комнате, немец остановился на коммунисте. И подойдя рассматривал его в упор.       — А сейчас я хочу...... Снова, эти безумные глаза, темные и пугающие.       — Чего же я хочу? Даже не знаю. — И переведя взгляд начал осматриваться по сторонам. Тихие шаги по комнате тонули в невыносимом напряжении. Подойдя к низкому деревянному столу, нацист поднял с него книгу, обтянутую кожей и позолоченными страницами.       — Возможно, эту книгу? Хотя, разве она интересна? — И резким движением руки, книга уже летит в сторону камина и теперь среди лепестков пламени нельзя было разобрать, Der lachende Mann ’’ Человек который смеётся (одно из классических литературных произведений и тд, сейчас не важно. Страницы чернели, и кожа лопалась с характерным треском. И вот, из-за спины коммуниста послышался зловещий шёпотом. — Неинтересно, потому что, принадлежит мне, потому что не может сопротивляться. Не интересно, потому что нельзя сломать. Так чего же я все же хочу? — И уж слишком наиграно брюнет закатил глаза и сложил руки на груди, садясь подле совета. И наклонившись к его уху прошептал.       — Хочу то, что не смог получить сорок шесть лет назад. То, что мучало и унизило меня и мою страну. И то, что сейчас в моей власти, а точнее тот, кто. Резко очнувшийся коммунист хотел было встать, но, это действие было резко пресечено ударом под колено. Минутка Биологии. От удара под коленом мышцы сокращаются и ноги у человека невольно сгибаются. Урок окончен.       — Не так быстро, meine liebe. Слишком много брожения вокруг, да около. Ты ведь понимаешь, что я слишком много тебе позволил. Но, я не терплю чистую наглость. Нацист схватил руки врага и приблизился к его уху.       — Я прекрасно помню тот вечер и ты ведь не был против. Тут могло бы быть ваше изнасилование, но его не будет) Момент, и их лица слишком близко, жалкие пара сантиметров.Ощущается как пара кинжалов в сердце Секунда, и эти сантиметры растворяются в течении времени, времени, которого уже нет. Прикосновение мертвых холодных губ к ещё тёплым, в которых осталась незначительная крупица жизни. Незримый взрыв, и встреча двух миров. Всего-то прикосновение, которое изменило все. Это была не нежность, это было требование. Да, и такое понятие, как нежность было неосязаемо и непонятно для немца. Слегка заострённые клыки нациста прикусывали мягкие губы, из которых выступали мелкие капли крови. Несколько мгновений, таких чертовски длинных, в голове совета происходил взрыв. Противоречия, в основном они. Но раз уж его пытаются подчинить таким способом, то он им и отстоит свои принципы. Колебания в мозгу Союза ещё всплывает, но были уже совсем не значительны и утонули, когда он вырвав руку из хватки бледных пальцев, притянул нациста за чертовски женоподобную талию ближе к себе. Светлоглазый почувствовал, как его враг улыбнулся, сквозь яростный поцелуй, той самой циничной ухмылкой, но сейчас это не имело никакого значения. Это даже не был поцелуй, возможно только с физической стороны. Это было сражение, чертовски странное сражение, сражение которое было понятно только двоим. Будто оторвавшись друг от друга, враги смотрели в широко открытые глаза напротив. В глаза в которых горела ненависть смешанная с чём-то ещё. Бледная рука опускается на плече коммуниста, сжимая ткань пледа и одергивая его на пол. От чего по коже врага пробегают мурашки.       — Тебе все же холодно. — Шёпот, смешанный с насмешкой и немец наклоняется ближе прикасаясь губами к шее врага. Укус. Не сильный, но заставляющий дернутся. Нацист знал, след останется ещё на долго. Но, может, в этом и его цель? Прикосновения. Черный приталенный пиджак соскальзывает вниз под движением сильных рук. Белая разорванная рубашка. Укусы на шее. Мимолетные поцелуи. Коммунист, все так же держащий врага за талию одной рукой. Тяжелое дыхание. Непонятные звуки и даже рычание. Все смешивается в одну кучу. Уже ничего не понятно, кроме одного. В тёплом свете камина тонут две фигуры, тонут в борьбе. Только вот в этот раз никто не победит.