Back in Black: собрание сочинений

Метро. Перестук колёс. По позвоночнику ползёт рождённая духотой ледяная капля пота. Людей в моём вагоне нет, но всё равно ужасно душно: лето. Я еду с работы. Сейчас ужасно поздно, но подземные поезда, слава Богу, ходят. За такси переплачивать не хочется, и я потею в вагоне, пытаюсь не спать, периодически продирая глаза и ища потерянную строчку статьи в газете. — Эй. Кожей чувствую, что могут обращаться и ко мне, но это вряд ли. — Эй, мужик. Значит, всё-таки ко мне. Поднимаю глаза от газеты. Напротив сидит человек, которого до этого там точно не было. — У меня к тебе вопрос, — говорит человек с самой незапоминающейся на свете рожей. Ужасно невзрачный тип в уродливой кожаной жилетке. — Соцопрос, знаешь такое? Приставать в этом вагоне больше не к кому — я специально искал пустой. — Ну, допустим, — вздыхаю. Мне неуютно. — Что вас интересует? — Хочу проанализировать ситуацию по стране. Вот вам гипотетическая ситуация. Она пахнет криминалом, но так уж сложилось. Вы свободный человек в свободной стране, у вас есть лучшие друзья: семейная пара, ваши бывшие одноклассники. У них рождается сын, вы его крестный. Но ситуация в стране плачевная: лютует террористическая группировка. Волею судьбы ей понадобилось «убрать» ваших друзей, и вскоре это происходит. Ночь, вы влетаете в разрушенный дом, а в живых остался лишь ваш крестник. Вы понимаете, что один ваш общий друг всех предал, и теоретически вы знаете, где можно его искать. Но у вас на руках крестник, которому могут предоставить условия для проживания другие общие с той семьёй друзья. Что вы сделаете: останетесь с крестником и лично проследите за его безопасностью, либо броситесь выслеживать предателя? — Первое, — я почти не раздумываю. — Поясните. — Если предал один друг, то может предать и другой, раз навык выбора друзей у меня ниже среднего в этой «гипотетической ситуации». Да и безопасность ребёнка для меня важнее, чем месть предателю. В конце концов, одно другому не мешает. Можно сначала позаботиться о ребёнке, а потом идти мстить. Выражение непримечательного лица неуловимо меняется. — А вы на редкость разумны, правда, Сергей Семёнович? — Я не говорил, как меня зовут. Что нужно от меня человеку, который задаёт вопросы такой «криминальной» тематики? С отвращением ощущаю подступающую панику. Бежать отсюда, бежать, когда этот чёртов поезд наконец остановится! «Вот так вот ответишь один раз на заданный вопрос честно, и оборвётся вся жизнь», — вдруг приходит в голову. — Имейте ввиду, я не собираюсь никуда вступать!.. — А вас и не просят, дядечка. Вы не слишком безнадёжны, чтобы вас можно было уговорить на нечто в этом духе. Странный тип мерзко ухмыляется, щелкают пальцы, и на меня наваливается тьма.

***

Темно. Тихо. Блаженство. Не представляю (да и не хочу представлять), сколько продолжается мой на редкость сумбурный и сумасшедший кошмар. Мыслеобразы, вопли, обрывки фраз, какая-то серая муть, как шумы в экране допотопного телевизора. Я тону в чёрной трясине, из которой не выбраться, — то ли слишком натуральный ночной кошмар, то ли удручающая своим сумасшествием всамделишная реальность. Вдруг, это всё закончилось, и мне показалось, что все мои органы чувств — уши, нос, глаза — сейчас выйдут из строя от перенасыщенности впечатлений. Открывать глаза я не торопился. Здесь темно, хорошо, привычно, а открой я глаза, и все эти звуки и запахи приобретут форму. И эта форма может мне не понравиться. Тут что-то мокрое и холодное коснулось, а потом и залило целиком мои ноги. Честное слово, без холодного душа я бы обошёлся, зачем применять совсем уж кардинальные меры!.. Времени на упорядочение бреда в моей голове не осталось. Раз уж мой покой потревожили, придётся оставить всё на потом. Я открыл глаза. — А-а-а-а-а-а-а-а! — совершенно по-девчачьи завизжал я, обнаружив перед носом ледяные мелкие камешки. Я вскочил, как ошпаренный, принялся ощупывать себя и, не найдя ничего хорошего и сколько-нибудь полезного, заходил вдоль кромки воды. Где-то вдалеке над водной гладью серела какая-то вышка, за моей спиной перешуршивался сам с собой тёмный лес, а пятки мне лизала ледяная влага, по недоразумению оказавшаяся солёной морской водой. Да, я попробовал её попить, когда замучила жажда. Чувствовал я себя отвратительно. Отчего-то я знал, что комфорт люблю и уважаю, поэтому оказаться не пойми как на мёрзлом пляже босиком в одной полосатой робе было сродни удару по темени чем-то тяжёлым. Нет, нужно сесть и подумать! Найдя подходящий камень, я уселся на него и принялся разбирать ворох сведений, забивший мне мозги. Логично было бы начать с самого последнего воспоминания. Но откуда мне знать, какое воспоминание действительно последнее по времени? Так, кажется, в этой черепной коробке есть кое-что о моём возрасте. Хоть что-то. Толпа людей в официальных чёрных костюмах собралась за длинным забитым салатами и бутылками столом. Стоит торт с неуместно яркими цифрами 4 и 0. Значит, сорок. Чёрная тюремная стена вся изрисована чёрточками. Где я раздобыл мел? И восклицание: «Вот тебе и тридцать три, Мягколап! «Бродяга» не слишком подходит под твоё нынешнее положение, правда?» — горький смешок. Так сорок мне или тридцать три?! Уф, сложная ситуация. Ладно, будем рассуждать логически. Человек, который праздновал своё сорокалетие в кругу чопорно одетых людей, вряд ли окажется когда-нибудь на ледяном берегу в одной тюремной робе. По свежести воспоминания не уступают одно другому, я имею ввиду, и то, и другое детализированы настолько, чтобы действительно казаться не старыми. Соответственно, я не попал в своё прошлое. Значит, сейчас мне тридцать три. Ну или не мне, а этому телу. Ведь откуда-то должны были взяться эти воспоминания о праздновании сорокалетия! Я схватился за голову. Теперь мне ясно, что ничего не ясно. Я не знаю, кто я, почему у меня в голове воспоминания о жизни совершенно разных людей как по возрасту, так и по месту проживания. Я не знаю, почему я здесь и зачем. Правда, ответы на эти вопросы находятся в моей собственной голове. Осталось задать правильные вопросы. Через четверть часа я выяснил, как меня зовут. Вернее, как звали двух людей, чьи воспоминания оказались в моей голове. Одного, того, которому уже перевалило за сорок, звали Сергей Семёнович Сахаров, а другого, сидевшего в тюрьме, звали Сириус Орион Блэк. И мне явно не повезло. Потому что на мне полосатая грязная роба, на тощей груди красуются непонятные тату, а ногти длинные и грязные. Я продолжал сидеть на холодном камне, совершенно не представляя, что мне делать дальше. Именно мне. Потому что мистер Блэк, насколько я помню, собирался «удавить мерзкого предателя», который его подставил. И насколько я знаю, ему это не удалось. Всё ж таки есть польза от этой двойной памяти. Бедный глупый мистер Блэк! Бросился, как пёс, ловить подлую крысу, оставив несоображающему Хагриду свою единственную кровиночку. И попал за решётку отсиживать преступление, которого не совершал. Так и остался Сириус двадцатилетним болваном. Гарри ему дорог, несомненно. Вот только для бешеной собаки на первом месте всё равно месть. А мне разгребать. Ну, конечно. Чудненько! Моя память подсказывала, что у Блэка не получилось загрызть крысу. Как не получилось и оправдаться в суде. Правильно, ведь этот идиот только и говорил, что он виноват, вот только у него никто не спросил, в чём именно. Виноват он был только в собственной уверенности, что пока все будут гоняться за ним, как за якобы хранителем тайны, Питер Петтигрю, лживый крысёныш, отсидится. Правильно, ведь «Никто не подумает на такое ничтожество, как Питер, пока есть незабвенный Сириус Блэк», — цитирую. И это бы сработало, вот только он перестарался, переиграл роль «хранителя». Ну, по крайней мере, мне это было видно, когда я пересматривал воспоминания этого охламона. Неудивительно, если честно. Интересно только, смогу ли я обернуться псиной? Хватит ли сил? Характер Блэка буквально переполнен пёсьими повадками. Верен до отключки мозгов. Моих друзей убили? Загрызть предателя! Не загрыз предателя? Взвыть, что виноват во всех смертных грехах. И плевать на крестника, у которого ты единственный близкий. Я не такой. Я не верный пёс. Но попытка не пытка. Я поднатужился, выуживая из памяти самый первый опыт превращения в собаку. Как там было — представить, что у тебя четыре лапы, сверхчувствительный нос, и ты хочешь махать несуществующим хвостом, потому что любишь весь мир? Нет, однозначно, пора перестать воспринимать вторую сущность Блэка с иронией. Так у меня никогда ничего не получится. Тогда просто представлю большую лохматую чёрную собаку. В памяти тут же всплыл образ гигантского чёрного пса. В следующую секунду я обнаружил, что камень, на котором я сидел, оказался куда холоднее и больше, чем мне казалось, а мой нос атакуют запахи леса и хвои, солёного влажного воздуха и собственной неухоженности. Посмотреться в воду, как в зеркало, чтобы убедиться в реальности случившегося у меня не получилось: я был слишком низкий, чтобы увидеть что-то, кроме своего носа, да и ночь была, что уж тут. Жутко хотелось есть, поэтому я бросился охотиться в лес. Через час безуспешных попыток изловить хоть что-нибудь крупнее той худосочной мыши, что я всё-таки поймал, я решил двигать к Лондону, к зе кепитал оф грейт британ. Насколько мне подсказывала память, никто не догадался разглядеть в чёрной бездомной собаке беглого преступника. Значит, никому неизвестна способность Блэка превращаться. Замечательно. Держась широкой реки, я потрусил прочь от неприятного пляжа и навевающей мерзкие воспоминания вышки Азкабана. Город Кинг Линн, Даунхем, Солтерс Лод, Саутери. Я шёл, пока широкая река не превратилась в узенькую ниточку. Литлпорт, Квин Аделаида, Или (Ely), Литл Тетфорд, Апвар, Уотербич, Хорнингсея и, наконец, что-то знакомое мне, русскому человеку: Кембридж. Волшебной палочки не хватало. После каждого превращения в блохастую псину я испытывал инстинктивное желание выхватить заученным движением прямо из воздуха чёртову деревяшку. Для чего я бы стал её использовать, хотелка мне не подсказала. Вероятно, узнал бы, если бы получил-таки палочку в руки. Уже после выхода из леса у того пляжа, где на меня впервые накатило самосознание, я понял, что хочу в Суррей. Чёрт знает, где находится этот городишко — когда Сахаров читал ту, как теперь оказалось, необычайно полезную литературу, ему не было нужды запоминать что-либо, кроме сюжета. Теперешний Я, Сергей Орионович, как окрестил я этот странный симбиоз, рвался каким-то животным чувством разнюхать, как же там крестничек. Не ведая причины сего желания (как не имея понятия, откуда оно взялось и что с ним делать), я решил добраться хотя бы до Лондона. Там, судя по воспоминаниям давно минувших дней, можно было проникнуть в родовое поместье и разжиться помощью домовика (судя по воспоминаниям и отношению мистера Блэка к этому созданию, тварь довольно мерзопакостная. Но я определил для себя, что буду делить все его мироощущение хотя бы на два. Иначе получалась картинка с выкрученными на всю мощность в фоторедакторе резкостью, контрастностью и яркостью). Решив до непосредственного знакомства относиться к рабу волшебников, по крайней мере, нейтрально (ну не виноват ведь этот сморчок, что оказался буквально под всеми слоями населения! А вот в его отношении к Сириусу виноват только Сириус: был бы хорошим мальчиком, хотя бы на публику, делов-то…), я опустился до более насущных проблем. Мне везло: я сбегал ото всех патрулей, обыскивающих города на предмет бездомных собак. Побирался в мусорных баках. Блохастой псине было всё равно, лишь бы что съесть. Несколько дикое от голода животное почти подавило в себе частичку меня, подчиняясь моим командам от раза к разу, только когда наши желания совпадали. Каждое обратное превращение в человека требовало от меня усилий. Довольно сложно заставить собаку потерпеть, чтобы я смог в образе человека сходить в общественный туалет. Постепенно мы с Блохастой Псиной пришли к компромиссу: я не делаю ничего, что помешало бы нам добраться до Суррея, а он позволяет мне по моему желанию менять обличия. И под покровом ночи я ходил в общественные туалеты, стягивал на развалах секонд-хендов одежду. Особенного удовольствия я не получал от этих действий, но и отвращения они не вызывали. Первое время было туго. Я не сразу догадался, что собака, ворующая одежду, вызывает куда меньшую тревогу, чем бомжеватого вида мужик. Потребовалось несколько неудачных попыток стащить что-нибудь с развалов одежды, в течение которых я мучился от переизбытка адреналина, страха быть пойманным и постоянной потребности быть начеку, а потом с досадой либо уходил, либо имел не слишком приятную беседу с хозяином, чтобы я уловил, что Псина — моё спасение. Довольно сложно заметить медленно, но верно стекающую со стола мужскую футболку, если её тянет на себя собака. Её просто не видно из-за горы одежды. А потом ищи её, попробуй догнать решившего дать дёру пса, пусть даже он украл у тебя товар. С ботинками было сложнее. Я не сразу озаботился проблемой обуви, потому что первое время только и делал, что воровал еду, да спал. Кстати, еду украсть оказалось даже сложнее. Нечто более приемлемое для меня, как человека, достать было невозможно. Способности ловко выхватывать зубами у покупателей свежую шаверму (или бурито, если по-английски), гамбургеры или хот-доги у Блохастой Псины не было. Значит, мистер Блэк кормился преимущественно дома, ну, или в школе, и не было у него опыта неудачного путешествия без еды, когда её нужно добыть кровь из носу. Сергей же Сахаров попросту никогда не осознавал себя в качестве не то что бродячей, да попросту Собаки. Так что пришлось питаться на помойках. Мне удалось уговорить Блохастого, что если он хочет научиться воровать у людей хорошую еду, то ему нужен по меньшей мере месяц тренировок (хоть он и хороший мальчик, но даже гениям нужно хоть немного практики), а у нас нет этого времени — Суррей не ждёт. Таким образом, возможность оказаться пойманным стражами порядка или ребятами, занимающихся отловом собак, погибла в зачатке. Честно говоря, на помойке не так уж плохо. Я имею ввиду, там всегда можно найти коробку с засохшими корочками пиццы, мясные обрезки (особенно, если рыскать у ресторанов). А если покараулить в хорошую погоду в парке у скамеек, то можно найти в урнах нечто интересное — вроде остатков чипсов и вкусно пахнущих бумажных упаковок хот-догов с размазанными остатками кетчупа и горчицы. Конечно, в эти моменты Псина составлял конкуренцию воронам и голубям, но они не желали с ним тягаться, очевидно же, что он слишком для них силён, велик и вообще восхитителен — по глубокому его убеждению. Я же думаю, они просто были слишком ленивы, чтобы нападать ещё и на какого-то пса, когда гораздо больше пропитания можно добыть из естественных источников среды — ну или у бабушек с булкой наперевес. На дорогу у меня ушло два дня, в целом я шёл семь часов в день, всё остальное время отсыпался в тёмных переулках, меняя обличья. В Кембридже я залез в реку и погрелся на солнце, чтобы не нахватать на шерсть грязи. Там как раз был ресторанчик, повезло, считай. На их дворике с мусором я разжился несколькими недоеденными корками пиццы, обрезками овощей, фруктов и мяса. Честно скажу, ел всё это я в облике собаки. Человек во мне страдал, потому что за все это время я не покормил его ни разу. В Кембридже же я раздобыл карту Великобритании, и дальше дело пошло веселее. Складная бумажка спряталась в кармане стащенных джинсов и оставалась со мной, куда бы я ни пошёл. А двинул я вдоль шоссе А10, от города Харстон до самого Лондона. Изменять образу жизни я не стал: всё так же обворовывал мусорные баки, купался в реках, ждал, пока обсохну, и продолжал путь вдоль шоссе. В одном из городов меня чуть не поймали. Я грелся после долгого купания на солнце, одетый в шорты и трусы. Ботинками я так и не разжился — украсть их было слишком сложно. Рядом валялась рубашка, я её не надел, чтобы не намокла, и в ус не дул, что я что-то нарушаю. Появившийся откуда ни возьмись полицейский предстал для меня громом посреди ясного неба. Он что-то мне говорил, мол это общественное место, кто я такой и где я живу, просил меня убраться. Я здорово перетрусил. Ничего особенного, кроме того, что я чуть не открыл кирпичный завод, не случилось, честно. Только я по-настоящему осознал, что выгляжу как бомж, ну или крайне неухоженный человек. Тот полисмен был не в духе и что-то бурчал себе под нос про таких вот бездельников типа меня — грязных замшелых проходимцев. Я проследил, пока он отвернётся, и дунул в кусты. Так что если бы он захотел взять меня на заметочку, то не вышло — через полчаса я был уже на пути в следующий город. Если за мной и следили, ни я, Сергей Орионович, ни Блохастая Псина, никого не заметили. Сомневаюсь, конечно, что волшебники шли бы за мной по пятам ножками, не используя свои волшебные примочки. Ведь должны они были заметить моё исчезновение из камеры Азкабана! Но и помимо гипотетических преследователей у меня уже имелась проблема. Стоило пройти нескольким часам после моего «пробуждения», и я потерял банальную ясность мышления. Если только проснувшись, я мог выудить из памяти любое воспоминание и ознакомиться с его содержанием без каких-либо заморочек, то теперь, когда, видимо, закончился пробный период, приходилось платить. Плата за просмотр — мигрень, мощность которой изменялась в зависимости от древности нужного мне воспоминания. Я подозревал, это как-то связано с тем, что на голову приходилась серьёзная нагрузка: две пачки памяти разных людей о совершенно разных жизнях, постоянная нагрузка на нервы и вечная готовность смыться в первые попавшиеся кусты и обернуться там Большой-Блохастой-Псиной. Надеюсь, когда доберусь до родового поместья, с этим будет попроще. Чтобы не поддаваться заманчивой перспективе и не мечтать о восхитительной сиесте в просторном светлом особняке, на третью ночь после «пробуждения» я вплотную занялся своей двойной памятью. Специально нашёл местечко в углу какого-то пустыря, чтобы не смущать благонадёжных граждан своей немытой волосатой рожей, устроился на прогретой солнцем, но уже остывающей земле, и приготовился страдать. Как по заказу, голова усердно сопротивлялась моему напору и трещала нещадно. Я очень хотел вызнать адрес поместья, чтобы не мотаться по Лондону. Блохастый Увалень категорически отказывался возвращаться в дом своих предков, и я подозревал, что он просто никогда там не был. В один момент стало так худо от боли в висках, что я вцепился зубами в кулак, чтобы не заскулить и не соскользнуть в блаженную пустоту собачьих мозгов. Все эти три дня меня смущало, что в памяти Сергея Сахарова были сведения о Сириусе Блэке, который не только был обладателем необычных имени и фамилии, но и по совместительству являлся (по убеждению Сахарова) вымышленным персонажем. Героем книги, плодом воображения, периодическим персонажем, продержавшимся три книги и канувшим в небытие. И пугало то, что помимо вот этих вот неутешительных для Сириуса Блэка, как человека, сведений, я откуда-то знал, что после побега из тюрьмы он будет вынужден шагать через всю страну, чтобы совершить неудачное покушение на предателя-крысу. И вот я, такой прекрасный с заблокированной памятью и весьма размытым пониманием, что нужно делать, оказываюсь в его теле, чтобы, видимо, расхлёбывать эту кашу. Со стойким желанием понять хоть что-то и железобетонной уверенностью, что все ответы на вопросы находятся в моей голове, я приготовился к очередному параду боли. И рухнул с головой в блаженное забытьё; будто выключателем щёлкнули — само собой подобралось подходящее сравнение. Ещё бы знать, откуда оно взялось…

***

Черноволосый мальчишка лет восьми уверенно топает вверх по покатому склону. Белая крахмальная рубашка вся мокрая, липнет к телу, холодит. Ноги гудят — кто бы мог подумать, что это будет так трудно? — Ну вот, мам! Вот тебе и вечерний променад! — пыхтит Сириус и продолжает взбираться. Сами родители далеко. Устроили пикник, развалились. Целая скатерть всякой вкуснятины — и нельзя! Ручки на коленки и сиди, молчи в тряпочку. Не дай Мерлин ещё ляпнешь что-нибудь — мерзость какая. И ведь гостей позвали! И Малфои (Мордред их сожри), и Гринграссы, будто среди них есть хоть кто-нибудь вот буквально на полшишечки занятный. Подумаешь — облил Цисси лимонадом! А не надо было тыкать в бок, когда рот полный, не прыснул бы! Ещё и выгнали, у-у, пикси их задери! Надо было больно с ними сидеть за одной скатертью, вот ещё! Когда ноги так умаялись, что даже выражение кислого лица Люциуса больше не подстёгивало и даже не бесило, минуло много таких холмов и склонов. Дальше виднелся какой-то лес с небольшой деревянной изгородью. «Если что-то огорожено забором — не лезь», — решил Сириус. Он уже слишком устал, чтобы вершить очередные подвиги, хотелось только есть и спать. И даже немножечко к маме. К папе не хотелось — тот буркнет что-нибудь неприятное про насле-едника, про мужчи-ину… Так что когда рядом с хлопком материализовался Кричер, Сириус даже обрадовался. Правда, потом ему пришлось обрадовать папину коленку и ремень существованием своей оголённой задницы. И не подозревал тогда Сириус, что стегать задницу детей ремнём — маггловская затея (откровенно говоря, он думал тогда только о том, насколько это не-пе-да-го-гич-но, что бы, Мерлиновы труханы, это ни означало). К маме больше не хотелось. Она орала так, будто он вместо неё голову Кричеру отрубил — её давнишняя мечта. Да Сириусу только повод дай — он без всяких ритуалов этому созданию башку снесёт. Велика потеря.

***

Сергей был простым стоматологом. Приземистый, полноватый, он коллекционировал комиксы, свободное от работы время проводил дома, играя в компьютерные игры или читая научпоп. Семьи у него не было. Не сложилось, а потом работа стала отбирать слишком много времени. Да и характер из и без того не слишком приятного, но терпимого, благодаря хорошему чувству юмора, превратился в попросту язвительный. Но Сергей не был плохим человеком. Его всё так же, как когда-то, можно было восхитить душевной чистотой и детской непосредственностью. Правда, он готов был терпеть это во взрослом человеке лишь в маленьких дозах, но детей Сергей любил. Стоматологом он был детским. Но в детях он ценил не столько их непосредственность, сколько способность ясно мыслить. Вообще, это качество он превозносил не только в детях. Сахаров любил пообщаться с теми, кто умел высказать или поддержать здравую идею или мнение. Как человеку не слишком эмоциональному, ему нравилось слушать, как собеседник с большими ораторскими способностями рассказывает истории из жизни, временами рассказывать что-то своё и наблюдать, куда зайдёт разговор, ведомый цепочкой ассоциаций. В один момент Сергею надоело везде видеть картинки, постеры и публикации про этого Гарри Поттера. Поэтому он купил первую книгу, Философский камень, кажется, и неожиданно увлёкся. Особенно веселил и одновременно раздражал профессор Северус Снегг, весь такой мелочный, вредный, но каким-то образом не перетравивший всех себе неугодных. Ведь не мог быть Поттер особенным! Оказалось, что ещё как мог. Так и не поняв до конца последний твист с убиением Волдемортом крестража во лбу Мальчика-Который-Собрался-Помереть, возмутившись идиотской фантазии Поттера в именовании своих отпрысков, Сахаров, к своему удивлению, обнаружил, что вновь взялся за Философский камень. «Замкнутый круг какой-то!» — подумал он. Теперь его притягивал не столько сюжет, сколько странная манера директора Дамблдора-Мерлина держать своего Поттера-Артура в омерзительных условиях до и после школы. «И что может вырасти путного из человека, у которого и нормальных друзей не было до Хогвартса? А ведь первые десять лет жизни — основополагающие в формировании… Стоп. Ф-о-р-м-и-р-о-в-а-н-и-е. Хмм…» Тем не менее, Гарри справлялся. По каким-то неведомым причинам он не был обижен на весь мир (и даже на мир магглов), не пытался прыгнуть выше головы и быть мерзким. Хотя Сергей видел к этому все предпосылки (Бог мой, их было достаточно!). Возможно, мальчик не был умным ребёнком. Возможно, он был ленивым задавакой с горой комплексов и желанием спасти весь мир. По крайней мере, в оба пункта верил мистер Снегг. Сахаров не был с ним полностью согласен, но сбрасывать со счетов эту точку зрения не решался. Фигура Сириуса Блэка в сознании Сергея Семёновича Сахарова не отложилась так, как отложилась бы, если бы ему было не тридцать шесть, а пятнадцать. Герой вне закона, свой в доску дядечка, готовый ринуться на помощь, подставить плечо и выжить в нереальных жизненных условиях. Романтика, да и только. Вот только Сириус был именно что «готов», а не способен. Потому что мальчишке, своему крестнику, он подарил лишь «поздно выстрелившие»* зеркало и ножик, а не заботу и внимание, в которых тот, безусловно, нуждался. Бедняга Сириус был не готов взвалить на себя ответственность, потому что Азкабан навсегда законсервировал его в возрасте двадцати лет, когда трава зелена, девчонки горячи, а вместо твоего друга, канувшего в небытие, сойдёт и его сын, так похожий и так не похожий одновременно на старика-заводилу Джеймса. О, нет, Сириус не был плох. В роли моральной поддержки он выступал отлично и, как справедливо высказалась Гермиона, «Жил через них». Мужику просто не повезло. Им никто не занимался, все были озабочены своими миссиями, а Блэк мог только потонуть в море вина и вины за свою бесполезность.

***

Сириус — теперь узнать его не составляло проблем: после того эпичного побега надолго запомнишь эту нахальную мальчишескую физиономию — подтягивал к подбородку чёрный галстучек. Дурацкое приспособление, напоминающее удавку, никак не хотело поддаваться и затянуться нормально — не так, чтобы горло трепыхалось, не так, чтоб свисал не-по-Мерлиновски, — а обратиться к Кричеру (у-у, мелкая тварюка!) не позволяла гордость. Ещё мамаше доложит, потом не отвертишься: посадит перед собой и разольётся дивным соловьём, что ни нос не почесать, ни спину не согнуть. Потом ещё к отцу отправит, да Мордредова Кричера (когда ж она ему башку-то свинтит?), чтобы проследил: дошёл ли сыночка до папеньки, не свернул ли по дороге к себе в комнату? — Никакого личного пространства! — буркнул Сириус и зло зарычал на галстук. Ещё немного, и он взаправду Кричера позовёт! — Что ты там бормочешь? — голова Регулуса всунулась в дверной проём. Всего десять этому… пижону, а волосы уже глиной (или что это вообще за дрянь) мажет! — Не обращай внимания, — решительно и саркастично бросил Сириус в ответ. Вон, как он наловчился! А, братец? Можешь в такие нотки? Сечёшь фишку? — Тебя maman зовёт, — продемонстрировал поразительную выдержку Регулус. — Все тебя только ждут. — Передай, что ещё две минуты, и я иду. «Неужели не понятно, что сейчас иду уже. Почти. С вечера всё уже собрал. Как, Мордред вас дери, и приказали!» Братец наконец отлип. Сириус на секунду задумался, стоит ли вновь упоминать, что он-то в Хогвартс уже едет, что ему-то год ждать не нужно. Это здорово подстёгивало кровь — дразнить Рега. Весь из себя покладистый, тихоня братец, а дурень дурнем. Только дуралей будет торчать за какими-то книжками, когда можно взять на время старую палочку из закромов особняка и колдовать, колдовать, колдовать… Снизу послышались агрессивные нотки maman, и Сириус, плюнув на гордость, крикнул: — Кричер! Завяжи мне галстук! Да нормально завяжи, давит! Вот, сразу бы так. Всё, я в Хогвартс! Не скучай! Несколькими недовольными нотациями (слава Мерлину, короткими) maman, неприятными, сдавливающими глотку и выжимающими из тебя воздух секундами аппарации, откровенно странными, до жути неловкими минутами прощания (когда, по-честному, задолбали напутствиями и прочим бубнежом) спустя Сириус наконец избавился от багажа и вздохнул по-настоящему свободно. Пахло странно: немного неприятно от экскрементов животины, которую все за каким-то драным Мерлином тащили в школу, от пота, от истёртых даже на вид сидений, от паровоза и гари. Помедлив несколько секунд, Сириус решил: именно так пахнет свобода. Неприятно, но зато не чопорно. Прошло ещё несколько мгновений, но ничего не происходило. Пахнет всё так же, гомон всё тот же, и развлечь себя нечем, кроме как пялиться в окно на не замечающих тебя родителей и их отпрысков. Нет, так дело не пойдёт! Выскочив из вонючего купе в чуть менее вонючий и более прохладный (а значит, более приятный) проход, Сириус буквально чуть не сбил какого-то мальчишку. Вот так сходу. — Слышь, пройти дай! — с перепугу, что это может оказаться кто-то из старших, Сириус напрочь забыл включить мозги. Мальчишка оказался с таким же чёрным, как и у него самого галстуком, почти такими же чёрными, но куда менее послушными волосами, да и к тому же в очках. Что-то знакомое, да, кажется, их представляли друг другу, вот только так давно… — Шпроттер, ты? — О, Беляночка, а я думаю: что-то рожа знакомая. Шпроттер не стал сдавать позиции. Это Сириусу понравилось. В такую игру ему ещё не приходилось играть. — Очки потерял, какая я тебе Беляночка? — Да вы, Блэки, на одну морду все чернявые, разнообразия захотелось. — Цисси, что ли, не видел? Ах да, у тебя же с этим проблемы… — Да на ней природа отдохнула, устала умненьких чернявок подавать! Благополучно сойдясь на том, что Цисси поразительно обделена разумом, как представительница не только женского пола, но и блондинка, мальчики ещё раз оглядели друг друга. — И как же зовут сиятельного господина, налетевшего на меня и чуть не уронившего? — Ваш лексикон поражает своим разнообразием, милый джентльмен. Моё имя — Сириус Орион Блэк, и нет, я не пережрал пафоса на завтрак, для тебя просто Сириус (ни в коем случае не Сири — очки вместе с носом треснут). Что до вас? — О, мне и не могло прийти такое в голову, Сириус. Меня именуют Джеймсом Поттером, для тебя Джеймс (так и быть, можешь сокращать до Джима). А что мы, собственно, не как люди? Не изволит ли любезный Сириус составить мне компанию в поисках свободного купе? — Изволит, о, дорогой сэр. Через несколько набитых кем ни попадя купе Джеймс и Сириус полюбовно решили не тратить время на зубодробительные манеры и перешли на что-то модное, почти маггловское, такое запретное. Под конец разговора о том, «как меня достали уже все эти моралесы, ты не представляешь!», они добрались до почти совсем пустого купе. Там сопливилась какая-то рыженькая девчонка, и на неё негласно было решено не обращать внимания, потому что искать другие свободные хоть на столечко купе было невмоготу. Та, конечно, была ошарашена их появлением, но не обращать внимания — значит, не обращать внимания, не лезем к даме. Тем не менее, немного смущённые, они продолжали болтать. Сириусу нравилось — этот Шпроттер оказался совершенно своим парнем, которого тоже достали гиперопекливые родичи. Поговорить им было о чём. Джеймс был поздним ребёнком, поэтому страдал от переизбытка родительского внимания, и, как и Сириус, являлся наследником. Разница заключалась в том, что Сириус был не единственным наследником, а значит, не только не мог рассчитывать на безраздельное внимание, но и вечно подвергался сравнению с мерзким лизоблюдом Регулусом (который в определённые моменты жизни был даже всё-таки неплох, но от этого он не переставал быть подлизой), вторым наследником. Поезд уже мчался через сельский ландшафт, а мальчишки всё болтали и болтали, позабыв про плаксу у окна. В какой-то момент в купе просочился какой-то, как оказалось позже, самый настоящий хмырь, сел рядом с рыженькой, которая не переставала сопливиться, и они начали болтать. Ничего необычного, так что было решено слушать краем уха — уж слишком этот носатый показался неприятным, даже на первый взгляд (Сириус честно считал, что обладает невероятно точной способностью определять качество начинки в человеке, наловчившись на дворовых лондонских парнях). Такой не даст честно по лицу, а дождётся, пока ты отвернёшься, и пнёт, а потом будет смотреть своими глазищами на худом лице, что ты на это скажешь. Тут мальчишка заочно подтвердил свой только зарождающийся статус: — Тебе лучше поступать на Слизерин. Девочка с зарёванным лицом почему-то улыбалась этому (очевидно же!) плуту и негодяю, и Джеймс, удивлённый, почему Сириус туда смотрит, тоже обратил внимание на повисшую в воздухе реплику. — В Слизерин? И сказал это с таким выражением, что Сириус моментально признал в сотый уже раз, что да, этот парень — свой. Приободрённый (хотя видит Мерлин, не сильно он в этом нуждался) реакцией новоиспечённого назревающего приятеля, Джеймс продолжил: — Кто тут хочет в Слизерин? Да я бы сразу из школы ушёл, а ты? — обратился он к Сириусу, мол, поучаствуй в дискуссии, не буду же я один против этого лоха, как придурок? Сириус решил напомнить. Может, Джеймс забыл… — Вся моя семья училась в Слизерине. — Ёлки-палки! — воскликнул Джеймс, и Сириус с восторгом почувствовал в его голосе тот же сарказм, что и у себя утром. «Да, с ним мне по пути!» — А ты мне показался таким приличным человеком! — Возможно, я нарушу семейную традицию. А ты куда собираешься, если тебе позволят выбирать? Джеймс, вероятно, думал, что покажется ужасно крутым, подняв невидимый меч и проскандировав реплику Распределяющей Шляпы. Сириус подумал, что тот мог бы этого не делать, но он, в общем-то, ничего против не имеет. В отличии от носатого недоразумения: оно хмыкнуло. Ну, нет! Этого мы в свою игру не приглашали! Джеймс был того же мнения: — Тебе это не нравится? — Да нет, почему? — ответило недоразумение. — Если кто предпочитает быть храбрецом, чем умником… — А ты-то куда пойдёшь, если ты ни то, ни другое? Недоразумение насупилось, задумалось, в общем, отреагировало даже забавнее Регулуса, который краснел и отмалчивался, — это носатое создание молчать, похоже, не собиралось. Но тут влезла рыжая плакса. На цвет лица она была тоже почти рыжая, только более розового оттенка. — Северус, пойдём поищем другое купе. Сириус взглянул на Джеймса, и они, не сговариваясь, затянули: — Оооо… Недоразумение оказалось ещё и с очаровательно мерзким именем: Се-ве-рус. Почти Си-ри-ус, только… додумывалась какая-то ерунда, поэтому Сириус не стал даже пытаться сосредоточиться на этих мыслях. Джеймс поставил подножку, правда, безуспешно. Возникло желание сделать то же, но момент был упущен. Почти. — До скорого, Снивеллус! Ответом была закрывшаяся с легким щелчком дверь купе.

***

Кто-то вновь щёлкнул выключателем. Светлее не стало — была ночь. А мне было плохо. Чтоб я ещё раз полез в эти закрома Родины… Да полезу ведь. За уточнениями, поправочками и прочим. Хотя это и не требуется уже, по сути. Теперь (спасибо, Сергей Сахаров, что читал и хоть что-то запоминал) курс ясен, как ясно и то, что с таким багажом знаний я не только расхлебаю здешнюю овсянку, но и заварю покруче примерно с тем же успехом. Канон, святой канон, как же не хочется тебе следовать… Но, впрочем, я отвлёкся. К реальности меня вернул вполне естественный зов организма, который, похоже, не только хорошо отдохнул, но и успел завершить все процессы. Дальнейшие два дня не принесли ничего нового, и говорить о них — только воду зря лить. Ночью, на пятый день моего пешего путешествия, я притопал в Лондон. Отоспался в подворотне (на всякий случай, в пёсьем обличье), а утром нашёл лавочку для туристов и наглым образом унёс у нерасторопного покупателя карту Лондона и его пригородов. К сожалению, в путеводителе для туристов не было подробной карты столицы. Упущение, на мой взгляд. Скрывшись под мостом, я обернулся человеком (перелистывать страницы собачьими лапами — та ещё пытка) и определил маршрут. Ну, дом 12 на площади Гриммо, жди хозяина!