Фиалка

От его слов меня бросало в дрожь, а вырваться из пут и как-то отомстить мне не представлялось возможным. Говорить в таком тоне об отце и матушке! Да я тебе глотку перегрызу!.. Было больно и долго, совсем не так, как раньше. Не было игривых полу укусов, переплетенных пальцев, дыхания куда-то в шею и нежных, собственнических, касаний. Я сначала кричал, позже хрипел, а в конце зарыдал от бессилия. Я ничего не мог поделать, а Вэй Ин был далеко. Он водил губами по шее, а позже прикусил загривок. Я всхлипнул, а тонкие изящные пальцы подцепили меня за подбородок. Кончик языка слизал выступившие на прокусанных губах капельки крови, раскрыл мне рот и сплелся с моим. Глаза закрылись сами собой и по щекам побежали горячие слезы. Я обречен. Времени прошло немного, и меня оставили в покое. На тело набросили простыню, меня начало знобить, и я заснул. Болезнь дала о себе знать». »…Малыша мне не приносят, так как я могу его заразить, да и я сам все время мечусь в полубреду. То на меня, разинув пасти с гнилыми зубами, несутся волки оборотни с солнечными знаменами на боках; то я снова в пещере в И Лине тихонько посмеиваюсь над ругающимися Вэнь Цин и У Сянем; то я дома — отец приводит домой этого бедового мальчишку, что тут же убежал, едва завидев моих щенков, и на следующее утро я никак не могу их найти, а их, оказывается продали на псарню, из-за мелкого паршивца Вэй Ина. Я открываю глаза, но в них все мутно, ничего не вижу. Я ослеп? Когда успел? Впрочем, неважно. Лоб приятно холодило, а рука, ласковая, незнакомая, зарывалась в волосы и гладила по лицу. Я улыбнулся и прильнул к ней, она исчезла, но спустя мгновение вернулась и коснулась ямочки над губой. Мама?.. Она приходила пару раз, по детству, когда я промочил ноги. Я звал ее до хрипоты, и она ложилась со мной, отпускала служанок и крепко держала меня за руку. Она молчала, вслушиваясь в мое тяжелое дыхание, клала холодную ладонь с красивыми фиалковыми ногтями мне на лоб, и мне, на удивление, становилось легче. Но сейчас… ее нет. «Не ворочайся, повязка слетит, — голос знакомый, знакома и ласка. Орден Цзинь? А, ну конечно же это ты, больше я никому и не нужен. — Ты так давно спал, я беспокоился за тебя». «С чего это Главе Ордена беспокоиться о еще одной подстилке? — Я ухмыльнулся, но голос звучал хрипло и я закашлялся. Безумно хотелось пить. — Где мой ребенок?» «Какой именно?» «Он у меня один, в отличие от некоторых». «Теперь уже нет». Я не успел ничего сказать, как рука с лица соскользнула прямо на живот и осталась там. Ты!.. «Ублюдок, — зашипел я и сжал кулаки. Привстал на локтях и, вложив все силы, ударил прямо солнечное сплетение. Мужчина не пошевельнулся. Убиться об стену еще не поздно? — Ты же знал, что я могу понести. Мало тебе придворных шлюх? Что, уже и их тебе мало?! На мальчиков перешел? Да каждый здесь для тебя тут готов ноги раздвинуть, так при чем тут я? Разве я просил?! Разве я хотел этого ребенка?! Если бы не мой первенец, ноги бы моей тут не было! Извращенец!..» Я много ему тогда сказал. Писать об этом нет смысла. Когда слова закончились и я уже был неспособен бить куда придется, тело вдруг налилось свинцом, и я соскользнул вниз, на подушку. Плакал, заливая несчастную солью, и комкал одеяло в ладонях. «Уходи». Он приоткрыл рот, но тут же закрыл его, улыбнулся так же ослепительно-солнечно, ничуть не виновато. Но все же склонился ко мне и слизал соленую капельку: «Я люблю тебя. И детей наших люблю. А ты этого не видишь, не хочешь видеть. Отдохни. На столике колокольчик, если что нужно будет — звони». «Я хочу домой». «Домой нельзя, там никто не ждет. А здесь твоя семья». «Неправда». Дверь хлопнула слишком громко, а сердце в груди билось все тише и тише. Вот бы птицей стать, в небо улететь, и сгореть от всеми любимого солнца. Но мое же тускло и совсем погасло. Не греет, холодом от него несет. Смертью». »…Благодаря сытной еде и хорошему уходу болезнь отступила, но слабость еще оставалась. Ложку не удержать — падает. Меня кормили с ложечки (вот же унижение!), как и малыша. Он необычайно активный и все время угукает, довольный, когда ему удается схватить меня за челку. И хватка такая крепкая, сильная. Настоящий Цзян. Перебирая маленькие пальчики и считая их, я не заметил на себе внимательного лисьего взгляда и чуть не закричал, когда чужие губы так властно легли на мои. Ранки еще не зажили и я поспешил отстраниться. Щеки едва заалели. Я послал его. А мужчина весело щелкнул меня по носу. «Такой серьезный, маленькая злюка. Пойдем на улицу, а то ты совсем раскис». — Я, приподняв одну бровь, цыкнул сквозь зубы и покачал головой. Ага, за дурочка он меня меня тут принимает, мы тут тоже не пальцем деланные! У меня еще осталась гордость! — «Ребенку нужен свежий воздух, ну пойдем, не капризничай». Он ушел с сыном на руках. На кровати лежала чистая одежда. Фиалковая, пусть и сшита, как носят бесконечно влюбленные в себя Цзинь. Он и о таком позаботился? Все же, это, можно сказать, почти одежда моего Ордена. Мелочь, а приятно. Оказывается, уже настала осень. Мелкая морось и лужи во круге, листья, яркие, теплые, будто огненные, укрывали дорожки. Темные облака над головой грохотали. Холодало, но в теплом, из овечьей шкуры плаще, с надвинутым до носа капюшоном, мне все было нипочем. В такую погоду в Гу Су нас заставляли заниматься утренними чтениями или тренироваться под навесом на мечах. Вэй Ин был в библиотеке, снова поддразнивал Лань Ван Цзи, за что получал по рукам от старика Ланя. А Хуай Сан прятался у себя в комнате и разрисовал веера, красиво рисовал, на минуточку. Иногда, вспоминая его брата и начиная их мысленно сравнивать, невольно начинаешь сомневаться в их кровном родстве. Не Мин Цзюэ — это скала. Нерушимый. Своевольный. С саблей на перевес в одиночку он вырезал целую армию Вэней и лично срубил голову старшего сына самого Солнца!.. Он не бесстрашный, отнюдь, но буквально от одного брошенного слова загорался, как спичка — отчаянный. Его брат мягкий, слабонервный и, кажется, всего пару раз бравший в руки оружие. Он, как бы это сказать, совершенно не создан для сражений. Да он от каждого шороха в обморок падает! Но почесать языком он всегда любил, особенно перемывать кому-нибудь косточки. В собирании глупых и, порой, абсурдных, сплетен ему не было равных. Кажется, еще в прошлой жизни было. Когда все вместе были. Жи-вы-ми. Я присел на скамейку. Опять голова закружилась. Мой… вроде-как-без-трех-минут-муж уселся рядом. Он сидел вальяжно, иногда помахивал веером и косился на меня. Я показал ему язык. «Ты знаешь, как погибла моя сестра?» Хвастливая улыбка чуть померкла. Да, это же касается и его сына. Одного из немногих признанных незаконнорожденных детей. Не моих, уж точно. «Мне мало, что известно. Но, — пальцы соскользнули на плечо и несильно сжали. Не смотря на меня, куда-то в свинцовое небо, сказал: — Их отравили. Яд сильнейший и подействовал мгновенно. Их не успели спасти». Я давно ощущал дыхание Смерти на затылке, зловонное, леденящие своим ужасом нутро, что стояла прямо надо мной. Высокая, ручки-палочки с прорезанными на них черными венами, острыми когтями расчесывала мои волосы. В сломанные ногти иногда попадали волосинки, она шипела и плевалась, рвала их с корнем и начинала заново. Заплетенный тугой колосок тянулся до поясницы, трепя его, Смерть не знала, что с ним делать. Накинь на шею да затяни посильнее — по облезшим губам прошелся разрезанный надвое длинный язык. Еще не время. Я закрыл ладонями лицо и закричал, но крик так и не колыхнул воздух. Слезы так и не выступили и под веками не запекло. Не плакалось мне. Сестра и ее муж не мертвы, что вы, они просто уехали на медовый месяц, далеко-далеко, в страну вечного покоя, чего им обоим так не хватало. Руки замкнулись на пояснице. Теплый. Живой. Рядом. Дышит. Длинные волосы мягкие, будто шелковые, а одежда шуршит, когда я неосознанно хватаюсь за рукава. Прячусь у него на груди от жестокой правды. Можно я оставлю время и останусь так подольше? Еще на минуточку? На две? Небо озарила молния — закапали первые капли. Заплакала душа. Он отнес меня в комнату молча. Нам нечего было сказать друг другу — горе сближает, а эта близость нужна мне сейчас больше всего. Уже у двери я сказал ему спустить меня с рук, довольно, еще увидят, поцелуй он, однако, все же сорвал с моих губ. Я не ответил ему, но и не оттолкнул. Наверное, это было его «прости» и «давай никому об этом не расскажем». Было бы кому, ха!.. В комнате горели свечи и благовонии — почти неслышные, выветрились уже, а на столике отвар от лекаря от тянущих болей внизу живота. Я отхлебнул немного, вкус был приятный, как будто карамель на языке начала плавиться, в кои-то веки мне принесли что-то вкусное и полезное! Живем! Я залпом выпил содержимое плошки и облизнулся. Вкусно. Пояс чуть развязался, я поспешил его завязать по новой, как руки неосознанно живота коснулись. «Все ведь ради тебя делаю, а ты такой капризный, спать нормально папочке не даешь. Хулиган». В папу весь, сказал я сам себе уже после.» »…Все началось ночью. Я проснулся из-за рвотного позыва. И все бы ничего, у меня даже ведерко возле кровати стоит, чтобы не бегать далеко, но вместе с желчью на рукаве остались пара капелек крови. Не может быть! Что это вообще такое?! По звону колокольчика прибежала прислуга и застала меня свернувшегося на кровати и держащегося за живот. Словно тысячи острых иголочек вонзились в него и царапали изнутри. Мне что-то сунули под нос, снотворное, как иначе, что бы я не мешал лекарям спасать малыша.» »…Три дня я был в беспамятстве, три дня они боролись за мою и жизнь еще не родившегося ребенка, но… Спасли только одну. Это довольно спорный вопрос, кому сохранить жизнь: родителю или ребенку. Я не хочу думать об этом, это же ловушка, палка о двух концах. Но так плохо, как тогда, мне еще не было. Говорят, в бреду я все кричал и звал кого-то — демона, чтобы избавить меня от страданий; ангела ли, продолжить этот бессмысленный путь; и все кричал, чтобы угомонили играющую без остановки флейту. Но едва я очнулся, как тут же попал под горячую руку. Я впервые увидел его в гневе. Он выкинул меня в коридор, перед этим приложив головой об пол, и выкрикнул: «Я возвел на тебя такую важную миссию — родить мне ребенка. А ты с таким простым делом не справился? Отравиться решил? Убить его?! Но замести следы у тебя не получилось: дрянь, которую тебе из Юнь Мэна прислали, ты выпил полностью, ни капли не осталось! Я пытался быть мягким с тобой, пытался заботиться, а ты, ублюдок, убил его! Ну и катись ты к черту или умри у меня под окнами — мне плевать!» Я, как был, в легком халате, с кричащим ребенком на руках, так и оказался спущен с лестницы. Правда, меня тут же закинули в повозку и вывезли на границу Башни Кои. Там я нашел походный плащ и изношенные сапоги. Меня трясло от непонимания, почему так все произошло, хорошо же все было, было же?! Он мне даже объясниться не дал. Не выслушал даже, лишив меня права голоса. Или же слушать не хотел?.. Может, ему кто-то донес на меня, а он поверил? Но он же Глава Ордена — не пристало ему всякую челядь слушать. Что-то ему наплели. Такое, что он поверил и усомнился во мне. Но ребенок… Разве я хотел его смерти? Да я не думал о таком! Он же наш, невинная душа, пусть и нежеланная поначалу. Но теперь, похоже, только мой. Мне нужно с ним объясниться!..» »…Я дошел до Пристани Лотоса пешком, снова. Путь занял где-то с неделю, ребенок устал и все время хныкал. Подошва у сапог оторвалась о камни и за мной оставался кровавый след. После случая с Черепахой-Губительницей мне не приходилось проходить такие расстояния. Если где удавалось найти водоем с более-менее чистой водой, то отдыхал возле него и поил сына. Бедный. От того, что я долго носил его на руках, на них вздыбились вены и они все время тряслись, как бы судорогой не свело и я бы его не воронил. Кажется, путь занял дней пять-семь, но мне казалось это вечностью. Сына кормил грибами-ягодами, благо, энергия Ци еще со мной, что позволяло развести огонь и согреться. Холодный тогда был год, наверное, из-за этого у меня такой сильный кашель по весне-осени проявляется. Придя домой, я его не узнал. Юнь Мэн стал значительно меньше, увеличили поле для тренировок, повсюду сновали люди, незнакомые мне, но в форме моего Ордена. Меня никто не заметил, я старался не попадаться на глаза, лишь бы дойти до отстроенной резиденции и гостевых комнат. Маленькая дверь, ведущая куда-то в сад, неприметная, так и манила к себе. Раньше ее не было. Что это — помещение для прислуги? Но почему так украшена? Едва приоткрыв, чуть не вскрикнул. Зажженные благовония, пьедестал с изумрудной заколкой и небольшой шапочкой и в виде только-только готовящегося распуститься лотоса, фигура в черном, волосы алой лентой повязаны. «Вэй Ин!» Вскрикнул, но и шагу сделать не мог. Под веками запекло, а на шею будто повязали хомут — не вдохнуть, не выдохнуть. Он быстро обернулся и выронил кисточку из рук, вздрогнул, будто незадавшийся воришка на месте преступления. Щеки впали еще больше, прибавляя минимум лет десять, сальные волосы больше не вились, а небрежно убраны назад, чтобы не мешались. У Сянь подбежал так быстро, что я чуть не упал, и носом вжался в затылок. Он стал выше? Минимум на полголовы. Я схватил его за длинный рукав и затрясся. Никогда не думал, что буду так скучать по нему. Ребенок завозился и нам пришлось разомкнуть объятия, чтоб не задохнулся. Чужие тонкие губы дернулись, будто судорогой свело, протянул руку и провел по макушке. Он взял его на руки и позволил играться со своими лохмами, сам же рассказал, где тут что, и я ушел приводить себя в порядок. А-Сяню я доверял, так что смело оставил с ним малыша. Кто-то все же заметил меня, вскрикнул: «Глава Ордена вернулся!». Я поспешил скрыться в купальне. Комната в самом конце коридора мне понравилась больше всего. Незаметная. Как раз для одного. Кровать, стол, полотно с символикой Ордена. Открытые двери в гавань, лотосы еще нескоро зацветут. Призрачный запах гари еще чудился в воздухе. Я лежал под одеялом, когда Вэй Ин незаметно присел рядом. Ребенка с ним не было (он в другой комнате, ему уже наняли сиделку и кормилицу), а был меч с кольцом. Сказал, прислали из Ордена Цзинь. Грудь сжало жгутом. Я рассказал ему все. Он слушал меня, не перебивая, хмурясь и распространяя темную ауру. Глаза были с кровью сравнимы, молнии вспыхивали в полумраке. Я комкал одеяло в пальцах и пил пилюлю от нервов, меня уже осмотрел лекарь. «Я убью его». — Подытожил У Сянь, а я пнул его. Еще чего, мало крови пролито. — «Я убью его. Я серьезно». «Дурак. О тебе и так слава дурная ходит, мол, ты роешь могилы и воруешь девственниц для своих темных ритуалов. Не надо его убивать. Это… ошибка. Он это сгоряча сказал, я уверен. Нам просто нужно поговорить. Объясниться, и все рассудим. Он отец моего ребенка, не забывай об этом, и если ты заставишь его наложить на себя руки, я переверну Небеса, из-под земли тебя достану и сам тебя прибью». Вэй У Сянь гневно зыркнул на меня. Я уже начал припоминать весь недопустимый в обществе лексикон, но зашуршали одежды и он нашел в темноте мою руку. Сжал. И кивнул. «Если ты так об этом просишь, то… Будь твоя воля. Я его не трону. Но будет рыпаться — пришлю тебе его по частям. Начну с пальцев.» «Катись ты к черту». У Сянь ушел и будто забрал мою печаль. Я завернулся в одеяло и сказал себе — я дома. Все хорошо, нужно только немного подождать, и тогда и нашей улице будет праздник». »…Не припомню, чтобы Вэй Ин меня когда-нибудь слушал и слышал. И в этот раз все как всегда, пошло по наклонной. Я целиком и полностью отдался своей должности и статусу, восстанавливая Юнь Мэн и хоть на немного пытаясь вернуть ему прежний вид. Про мое отсутствия много чего наплели, мол, я сбежал куда-подальше от проблем с любовницей; мол, горе было столь непереносимым, что я ушел в монахи или же просто отправился в горы совершенствовать свое тело и дух; но самая популярная, да в целом, и правдивая, что меня пленили вэньские псы. Про ребенка тоже начали что-то болтать и косить глаза, но я разочаровал их, представил малыша сыном сестры. Слухи и волнения сразу же поредели, а после и вовсе утихли. Сыном занимаются няньки, у меня совсем нет на него времени, а Вэй Ин снова пропал. Явился ночью с горящими глазами, где-то на час опередив гонца с печальной вестью: «Глава Ордена, Цзинь Гуань Шань, скончался, и его сын, уже готовившийся взять на себя бразды правления, Цзинь Гуан Яо, просит Главу Ордена Цзян поспособствовать в поимке убийцы — Вэй У Сяня». Я бы упал, если бы У Сянь меня бы не поддержал. Как убить? Кем? Когда? Вэй Ин? Да разве он бы смог?.. Он грозился его убить, хотя я запретил его даже пальцем трогать. Он не мог… Не мог! Не мог! Не мог! Я не допустил бы такого! «Это был не я, — начал братец, пересаживая меня на кровать. Присел рядом и сжал плечи, его любимый жест. — Его даже не было в Башне Кои. Слышишь? Не было. Я только появился на пороге, как меня тут же чуть не схватили, как по написанному кричали «убийца, убийца!». Как будто заранее готовились, ублюдки, да они, похоже, давно готовились меня оклеветать… Ты веришь, Цзян Чэн? Веришь же?..» Ему было страшно. Он вел себя так же, когда мы сидели в пещере и скрывались от вэньских псов, дерганный, дрожал и все смотрел на дверь, все ждал, пока за ним придут. Да, пусть он перебил столько людей и рыл могилы усопших для победы над Орденом Вэнь, но тогда была война! Он бы не стал трогать его, тем более он знал, как я к нему отношусь!.. Я ведь даже с ним попрощаться не успел. Увидеться сможем только на небесах. …я поверил ему.» »…Был собран совет кланов, на котором подняли вопрос про У Сяня. В И Лине, где он прятал остатки вэней уже почти собрано восстание, чтобы сразить его. По идее, я должен быть его возглавлять — все считали его вселенским злом и убийцей моей сестры, ее мужа и… моего не задавшегося муженька. Причем, прямых доказательств на этот счет ни у кого не было, но опровержение звучало бы как измена своему Ордену и нехватки средств для восстановления Юнь Мэна. Я согласился, а сам как можно скорее вскочил на меч и полетел к братцу. Против него ополчился весь мир, и не было на свете человека, что думал бы иначе. Его нужно вывезти оттуда вместе с его людьми, а позже спрятать где-нибудь в горах, где бы никто не стал его искать. Первое, что я заметил, так это тишина. Ни голосов, ни людей. Только черные вороны кружились над головой. Куда же все подевались? Может, сбежали раньше времени и я опоздал? Нашел Вэй Ина в пещере. Он сидел на ворохе из одеял, где я спал когда-то, и, тяжко склонив голову, чесал ногтями запястье. До крови расчесал, задумался, даже не услышал меня. Я убрал пыльные лохмы с его лица, и громко вздохнул — лик, бледный, то ли от пыли, от эмоций, не выражал ничего — словно каменное, холодное, ненастоящее; слезы срывались с ресниц, расчерчивали соленые дорожки, тихо капали на одежду. «Уходи, — хрипнул он и чуть оттолкнул меня, волосы снова упали на лицо. — Лучше уйди». «Что случилось? Где все Вэни?» Лицо исказилось, словно от судороги, и У Сянь закрыл его руками. Он затрясся и начал тихонько кряхтеть, будто пытаясь выдавить из себя смех, и вдруг закричал — громко, надрывно. Схватился за ворот и уткнулся больно в плечо. «Это малое, что мы можем сделать тебя. Ты спас нас, и мы по гроб жизни благодарны тебе, но если от нашего присутствия в Городе Солнца ты сможешь выжить, мы пойдем. Это наше решение, тебе нас не остановить…» Сказала мне Вэнь Цин, ты представляешь? Эти придурки на верную смерть пошли! Идиоты! Я не смог им помешать. От них… остался только пепел.» «Ты… Тебе нужно бежать. Слышишь, бежать! — я встряхнул его за плечи и пытался не поддаваться панике и отчаянию. Нет, только не сейчас! — За тобой охотятся четыре Ордена, уходи же, ну, убегай!» Я схватил его за грудки и намеревался выкинуть на свежий воздух, может, ясность ума вернется, но он безвольным мешком упал обратно. «Не хочу». «Не хочешь? Не хочешь?! Да они убьют тебя, придурок, как ты не понимаешь! Ты мог столько раз умереть, но руки опустить решил только сейчас. Эти твои вэни ушли по своей воле, их никто не гнал туда, а ты еще можешь спастись. Мы… еще можем все исправить». Вэй Ин смотрел на меня. Улыбался. Такой счастливый. А мне выть хотелось от этой улыбки. Нет. Нет же! Все не должно заканчиваться вот так вот. Мы и из не такой ямы выбирались, прорвемся, еще есть пара минут! «Даже если я сбегу, все равно мне житья не будет на этом свете. Какая-нибудь тварина сдаст, и меня тут схватят, еще тепленького. Цзян Чэн, покончи с этим, прямо сейчас — тогда твоя репутация не пострадает. Я… Для чего мне жить? Вот скажи мне: для чего? Твоих родителей я не уберег, шидзе тоже. Благо, ты жив и маленький уже скоро ползать будет. Да… Ты так и не дал ему имя? Так и зовешь «малышом»? Я тут подумал, может, Цзинь Жулань подойдет? А что, красиво? Все-таки, он не Цзян. Личико у него ланьлинцзинское. Да и вопросов не будет, он же, как бы, хе-хе, сын шидзе. Когда он подрастет, обязательно расскажи, какой у него был дядя — мечта всех женщин, похититель их нежных сердец, славный муж и местная достопримечательность. Цзян Чэн, ты чего?.. Не плачь». Глаза сами собой увлажнились, и я захлюпал носом. Я был здесь, живой и здоровый, и ничего не мог сделать. Наверное, мне не стоило его уговаривать, а закинуть на спину, и даже если бы тот упирался, и спрятать на нижних этажах Юнь Мэна. Мне нужно было быть настойчивее, убедительнее и резче. Как мать. Но… я и вправду ни на что не годен. Даже друга спасти не смог. Я определенно буду самым худшим хозяином Пристани Лотоса и… отцом. Широкие рукава обтерли мне лицо, прежде чем Вэй Ин улыбнулся как в старые-добрые и щелкнул пальцами — я даже пискнуть не успел. Меня выкинуло прямо к подножию, куда уже успели прибежать заклинали из разных орденов и кланов. Кто-то крикнул «огонь!» и весь мир заполонило красное марево. Прости мне мою беспомощность и сомнения, дрянной ты мальчишка». Цзинь Лин сидел ни жив, ни мертв. Он не плакал, больше просто не мог, и сжимал до хруста пожелтевшие от времени странички. Узнал то, что не должен был. Увидел, и развидеть не мог. Вся его жизнь была ложью, а дядя так настойчиво хотел правду похоронить. Не было погибшей семьи, и ненависть к Вэй Ину, можно сказать, почти беспочвенна. Дядя. И как ему теперь называть этого человека? Он вырастил его, не отказался в первые минуты его жизни, прошел до конца и любил безумно. По-своему, конечно же. Но любил ли? Зачем столько лет скрывал от него это все? К чему эти тайны? Он столько раз мог сказать это, пусть бы кроме них не знал бы никто и на людях они дядей и племянником считались бы, но он бы знал. Правду. Горькую. Страшную. Но Цзян Чэн не был бы одинок в своем горе и не страдал бы так. Он столько лет молчал, а если бы мальчишка не влез в его бумаги, сколько он смог бы молчать?.. Цзинь Лин настолько сильно погрузился в свои мысли, что не услышал пронзительного «шухер!» и топот убегающих ног. Лишь когда за плечо больно сжали, встрепенулся и пришел в себя: — …ты что здесь делаешь, несносный ты мальчишка?! Совсем стыд и совесть потерял? Почему не на стрельбище? — Цзинь Лин упал на пол, когда пальцы разжались, и закрыл рот рукой, слезы брызнули из глаз. Он не мог и слова сказать — язык не слушался и прилип к небу. Тело словно одеревенело. — Что ты так смотришь на меня? Страшно стало? Знаю я, все это вэйинские замашки, ничему путному он тебя не научит. Увижу рядом с ним — шею сверну. Ты меня понял? Хватит на меня избитой собакой смотреть? Что ты там прячешь? Выхватив тетрадку, тут же вся злоба вмиг улетучилась. Стеклянными глазами мужчина взглянул на мальчишку и упавшим голосом спросил: — Где ты ее нашел? — В с-столе… — всхлипнул Цзинь Лин и растер по лицу горячие слезы. — Почему ты не сказал мне об этом раньше? Почему врал и про мать, и про отца, и про то, что ты мой дядя… Я ненавижу тебя! Слышишь? Я верил тебе, я думал, мы семья… Я столько лет ненавидел Старейшину И Лин, а на самом деле, спасибо сказать должен и в ножки кланяться? Да? И чего ты этим добился? Думал, я не узнаю? О чем ты думал вообще, когда начал жить с Главой Ордена? Я его дедом считал, а он, видите ли мой отец, и ты тоже. Я ненавижу тебя! Ненавижу всех вас! Он выбежал прочь и бежал, не оглядываясь. Натыкался на людей, падал, царапал ладони, но поднимался и бежал снова, пока не добежал до старого, почти заросшего пруда с восточной стороны Юнь Мэна и не упал лицом в холодную траву. Он не помнил, сколько он плакал. Рыдал навзрыд, сжимая в пальцах травинки и вырывая их с корнем, шептал «ублюдки, лицемерные твари, ненавижу!..» и бил землю руками. А позже, спустя вечность, затих. Словно внутри что-то перегорело; горло ощутимо царапали кошки. Цзинь Лин пополз к водной глади и опустил туда лицо, холодом обоженное, оно выглядело не лучше, чем когда он влез в пчелиный улей, такое красное и распухшее. Холодные ручьи стекали за шиворот и мальчишка поежился, даже чихнул. Глянул в небо — оно темное, раскидистое, пустое. Не хватало красавицы луны, ее верных спутниц, звезд, но небо, как и днем, тонуло в воде, словно одно целое. А сейчас Цзинь Лин больше напоминал паззл без пары, картинка которого потускнела, расспылась. Предатель. — Цзинь Лин! — он не откликнулся и попытался слиться с травой, даже дышать перестал на мгновение. — Вот ты где, маленький засранец! Цзян Чэн, злой и запыхавшийся, схватил под грудки и сильно встряхнул пару раз: — Я всю Пристань из-за тебя оббегал, придурок, а ты здесь, прячешься. Ум у тебя вообще есть или ты до сих пор одним местом думаешь? Я так волновался. — Волновался? — вспыхнул мальчишка и попытался выпутаться из железной хватки. Замахал руками и ногами, но безрезультатно. — Волновался?! Серьезно? А что ж ты раньше не волновался, когда лег в одну постель с Цзинь Гуань Шанем? Или когда залетел от него? И когда, вместо того, чтобы бежать со всех ног спасать свой орден, ты остался с ним, в тепле и заботе? — Язык. Свой. Прикуси. Щенок. Думаешь, раз прочитал мои записки, так и судить меня можешь? Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь, о чем я думал, ты не знаешь, почему я так сделал. И не смей говорить о нем в таком тоне! Цзинь Лин шлепнулся прямо в воду и взглянул исподлобья — Цзян Чэн так же на него смотрел — по-звериному, так злобно, а где-то в сердце тлел угольками страх. — Я собирался тебе рассказать, когда ты станешь старше. Сможешь меня понять. Но ты — ребенок. Ты не жил в те времена и не знал, как мне тогда было страшно. — Тебе-то? Чего тебе бояться? Ты же Глава Ордена, ты сильный и храбрый, вон сколько заклинателей казнил. Разве можешь чего-то бояться? — Представь себя в моей ситуации: у тебя на глазах какие-то псы из клана Вэнь сожгли твой дом дотла, тебя ищут, сестра и брат пропали и от них нет никаких вестей, а тебе семнадцать. А под сердцем у тебя ребенок. Как ты поступишь? Темные и всегда холодные, как студеная вода, глаза вперились прямо в Цзинь Лина и прошивали неуловимыми молниями. Будь они настоящими, а не ментальными, от него бы и живого места не осталось, но мужчина смотрел на него, не отрываясь, но не мучений и слез он увидеть хотел — понимания. Что мальчишка, эта маленькая егоза с алой ленточкой в пушистых мягких волосах, с лицом Цзинь Гуань Шаня и его, Цзян Чэна, тупой ненавистью к этому жестокому и несправедливому миру — не оттолкнет его еще раз и не убежит, где он уже не сможет его найти. Тогда можно будет смело наложить на себя руки. Цзинь Лин хмурится и ежится, по коже мурашки бегут, легкий ветерок знаменует начало осени, и тихо шепчет: — Ты любишь меня? — сто раз на дню приходилось Цзян Чэну отвечать на этот вопрос, когда пиончик вил из него веревки, надеясь что-нибудь выпросить. Он бегал после, такой счастливый, но едва заметив фиалковые одежды и тяжелый взгляд на себе, фыркал «так себе» и убегал на задний двор к Фее. Та встречала его громким лаем и вылизывала с макушки до ног, пока Цзинь Лин чесал ее между ушек. Цзян Чэн наблюдал за ним, улыбка расцветала на угрюмом лице, как минимум сбивая лет пять, и он пытался не забыть такие моменты. Он вздыхает, пожимает могучими плечами и складывает руки на груди. Говорит: «Люблю. Не любил бы, давно бы в Орден Лань Лин Цзин сбагрил, там бы из тебя давно человека бы сделали. Вставай. Или тебе нравится в холодной воде плескаться?» — А его ты любил? Вопрос был неожиданный, и Цзян Чэн поджал губы. Спустя столько лет, он пытался не вспоминать о будоражащих сознание словах, мягких шелковых простынях и нежной ладони на щеке. Смешинку в глазах от его неопытности и горящих огнем щек. О глубоких чувствах, от которых следовало в самом начале отказаться, чтобы не создавать проблем. Но он не жалеет — Цзинь Гуань Шань подарил ему причину жить, это маленькое ворчливое солнышко и научил любить, не стыдиться своих чувств. Но сам Цзян Чэн понял, что от него укрывалось и не давало спокойно идти дальше — он так и не научился прощать. А стоило бы. — Допустим, любил, — начал Глава Ордена Цзян и скосил глаза на подростка. Тот уже начал хлюпать носом. — Но не так, как ты представляешь. Может, когда-нибудь я тебе расскажу. — Расскажи сейчас! — Цзинь Лин порывисто бросился к нему и схватился за пояс, чтобы не упасть. Глаза золотом блестели, дороже всего на свете были, заплаканные. Цзян Чэн осторожно провел ладонью по макушке, зарываясь пальцами в густые волосы, и неожиданно притянул к себе. Он никогда его так не обнимал — будто в последний раз, так сильно и грубо сжимая одежду, боясь, что тот сбежит. С такой откровенной любовью и горьким шепотом: «Мой мальчик». Кажется, он улыбался. Цзинь Лин прижался щекой к груди и почувствовал бешеный ритм чужого сердца. Израненного, кровоточащего, родного. — Расскажи. П-пожалуйста. — Ладно, но только после того, как все двести стрел окажутся в мишени. Цзинь Лин нахмурился и тихонько завыл — он думал, что мужчина забыл, ага, как же. И улыбался так хитренько, гаденько-гаденько. Мальчишка показал ему язык. — Так нечестно! — Может быть после этого ты научишься стрелять. Они шли обратно к Пристани вместе: Цзян Чэн положил руку на плечо Цзинь Лину и чуть потряхивал, любя, чтобы тот несильно на него дулся. — А куда мы идем? — зевнул мальчишка, когда внезапно оказался у двери в свою комнату. — Не на поле? — Ты идешь спать, но умойся сначала, сам на себя не похож. Хорошо, что никто из ланей тебя не увидел — они бы тут же побежали вешаться от стыда. А завтра, с утреца, как продолжишь отрабатывать свое наказание. — Но!.. — Никаких «но»! Не заставляй меня звать Фею, чтобы она спала с тобой, знаю я тебя, убежишь — а потом ищи тебя по всему Юнь Мэну. — Бе-бе-бе. Но дверь закрылась так быстро, чтобы Цзян Чэн не успел ничего сказать. «Вот же упрямец. Как же бесит». Он ушел к себе, закрыл окна и двери и подхватил проклятую тетрадку. Пролистал уже начавшие трескаться по углам странички, и любовно, самыми кончиками пальцев, погладил засушенные в самом конце парочку фиалок, что ощутимо пахли случайно пролитыми маслами из Ордена Лань Лин Цзинь. И зажег благовония, позволяя язычкам пламени подхватить тонкую бумагу. У него больше нет секретов — нет нужды и дальше цепляться за свое прошлое.