Not Fast Enough

Оглядываясь назад, эта идея, скорее всего, худшая из тех что когда-либо были у Гамильтона. А это о многом говорит, учитывая, что речь о нём. Это пар или дым? В любом случае, должно ли оно дымить? Пот течёт по нахмуренному лбу Гамильтона пока он пытается удержать в поле зрения каждый аспект, нуждающийся в его внимании. У Томаса это выглядит не таким сложным. Началось все проще не бывает. Когда именно все пошло не так, Гамильтон сказать не мог. Тем не менее, в итоге он безнадёжно пытается спасти останки своего проекта. Даже оглушающий шум пожарной сигнализации не мог отвлечь его от неистовой концентрации. Сигнализация не смогла, а вот рёв голоса Томаса точно сумел. — Что здесь происходит? — Томас перекрикивает сигнализацию. — Что…? Томас! — Гамильтон раскидывает руки, пытаясь скрыть свой проект от взглядов. Томас скрещивает руки и поднимает бровь, даже не обременяя себя вопросами, пока сигнализация бьёт по их ушам. — Это пожарная сигнализация? — спрашивает потерявший концентрацию Гамильтон, ища источник звука. Томас просто закатывает глаза, сдвигает стул и, встав на него, тянет свои длинные руки к высокому потолку, выключая там маленький, но надоедливый аппарат сигнализации. Как только ноги Томаса вновь твёрдо стоят на полу, а стул возвращается на положенное место, он спрашивает: — Чем ты занимаешься? —, тон его безэмоционален. — Почему ты все ещё здесь? Я думал, я понятно выразился… — О… Ну… — начал Гамильтон, поднимая палец чтобы начать свою защиту. — Я не мог уйти не оставив хоть какой-нибудь презент в качестве извинения за моё грубое поведение, а также благодарности за ваше милостливое гостеприимство в такое тяжёлое время, и учитывая моё неожиданное появление. Голова Томаса склоняется в сторону, пока указывающим жестом он аккомпанирует свои следующие слова: — А это… Что это вообще такое? — Я не знаю! — Гамильтон воодущевленно скалится. — Оно нарезанно! — Оно сгорело. — До углей! — лыбится Гамильтон. Рука Томаса поднимается к лицу в ставшем таким знакомым Гамильтону жесте, сжимая пальцы на переносице. Кажется, что ему даже нечего ответить. Все, что Томас делает, это подтаскивает мусорное ведро ближе, вырывает деревянную ложку из руки Алекса, и соскрябает каждую частичку обугленной еды из настолько же обуглившейся сковородки. Положительный настрой Гамильтона как-будто сдувается. — А вот это обидно. — Ты уничтожил мои сковородки. — раздраженно жалуется Томас, изучая их пронзительным взглядом. Гамильтон тихо вздыхает, направляя взгляд вниз. — Мне жаль, Томас, — бормочет он. Он не видит косой взгляд которым Томас его наделяет, но слышит как тот проводит пальцем по металлу. — Полагаю, их можно спасти, — говорит Томас. Гамильтон вскидывает голову, позволяя неуверенной надежде расцвести в груди. — Ты думаешь? Томас медленно кивает, кладя её обратно, в кучу других испорченных Александром сковородок, отодвигает эту конструкцию в сторону, и спускает температуру на плите. — Мне понадобится скорлупа и немного усердия. — У меня есть всё усердие в мире, — говорит Гамильтон, наблюдая за Томасом, пытаясь разглядеть в его лице, меняет ли тот гнев на милость. — О, я собираюсь держать тебя здесь всю ночь, натирая сковородки пока на них не останется ни пятнышка, — говорит Томас, — Но сначала, ужин. Тебе и Марте нужно питание. — Как и тебе, — добавляет Гамильтон, даря ему пронзительный взгляд. Томас отвечает тишиной, пока изучает остаток продуктов в холодильнике и на полках, тех до которых не добрались маленькие загребущие ручки Алекса. Томас расставляет новые ингредиенты. — С этим должно получиться, — утверждает он, возвращаясь к плите. Гамильтон встает на место возле него, как-будто там и был, чтобы наблюдать и при возможности учиться и участвовать. Он смотрит на неподвижные руки Томаса в течении, как он неожиданно понимает, чересчур долгого времени, до того как его взгляд встречается с глазами Томаса, что просто пялятся на него. О. Гамильтон отступает в сторону, оставляя между ними здоровую и комфортную дистанцию. Томас продолжает свое занятие, на вид не наслаждаясь им ни на йоту. Как будто готовка была обузой, а не чем-то, чем он по-настоящему наслаждался. Честно, Гамильтон, как правило, согласился бы, если бы не помнил удовольствие с которым Томас это раньше проделывал. Пока он готовил, с кухни всегда можно было услышать как он напевал себе под нос. Там было приятное шипение масла. Аромат, заполняющий дом. Свет в глазах Томаса и его огромная радость, когда Гамильтон объявлял о безупречном вкусе блюда. Теперь все казалось затхлым и пустым, и счастливые, цветные воспоминания становились серыми и горькими. Немного позже, Гамильтон наконец делает шаг вперёд. — Я могу помочь. — Нет. Мгновенный ответ заставил сердце Александра замереть. На что он мог надеяться? Он навлек это на себя в тот момент, когда пересёк грань, которую нельзя было пересекать. Даже если у Гамильтона были благие намерения. Потому что, нравится ему это или нет, он беспокоится о Томасе. — Почему? — спрашивает Гамильтон, нервничая. — Потому что я готовлю только с теми, кто мне важен, — говорит Томас, смотря вникуда, стискивая ложку в руке. Молчание. Непросто заставить Гамильтона замолчать. Но это? Сокрушающе. В горле стоял ком, кровь шумела в ушах, но останавливалась в венах. Будь он проклят. Будь Джефферсон проклят. Чтоб он горел в аду. Вместе с самим Алексом, за то что он стоит там с таким дурацким лицом. — Ладно, — еле выдавливает Алекс, — Я еду домой. И я воспользуюсь твоим отсутствием во всю. Джефферсон не двигается даже когда Гамильтон поворачивается на каблуках и, зайдя в комнату за вещами, вылетает из дома, минуя обеспокоенную миссис Джефферсон. Передняя дверь закрывается с какой-то завершенностью.