Иван-Царевич и волк-гомофоб.

Жил-был царь Феофан. И было у него, как в сказке, три сына. Старший умный был детина, средний был и так, и сяк, а вот младший, Иван-царевич, был вообще выдающимся по всем параметрам. Нестандартным он был, мягко говоря. Одёжи носил яркие, лазорево-голубые, сапоги сафьяновые бирюзовые. Волосы свои златокудрые завивал дополнительно. Брови да ресницы золотистые сурьмой подкрашивал. А по праздникам щечки нежные свёколкой натирал, дабы быть румяну да здорову. — Ванька-пидорас, — шептались братья за спиной, то ли завистливо, то ли с неприязнью. А Иван-Царевич и в ус не дул, да и усов у него не было. Не росло ничего на лице. — Как девка, — шипели братья, вынужденные бриться по утрам. Завидовали они ему всё-таки. У царя Феофана было чудо чудное, диво дивное, да не там, где вы подумали, а в саду царском. Яблоня-мутант росла у него, сплошь ГМО напичканная. И яблочки на ней урождались соответствующие, то в виде груши, то с арбуз размером, а то и хвостики на яблоке завивались поросячьи — значит, без генов свиньи не обошлось. И вот кто-то повадился воровать эти яблочки по ночам. Кто же такой смелый? Царь Феофан испереживался весь, вот скупердяй. Вызвал сыновей в тронный зал и объяснил проблему. Шутка ли, каждый день по яблоку пропадает. Вот сегодня ночью спёрли плод в виде скворечника, а вчера — с рыбьей чешуёй, тот, что с золотой рыбкой скрестили. Приказал царь сыновьям изловить вора, а как — на их усмотрение. Вышли братья в коридор и стали договариваться, как, вообще, караулить, по очереди что ли, так страшно одному ночью. — Давайте, мы вдвоём, — предлагает средний брат, — а Ванька пусть один на следующую ночь. А Ивану-Царевичу что, он ночь любит, темнота — друг молодёжи, говорит. На том и разошлись по своим апартаментам. Братья вдвоём караулили да никого не поймали — проспали. На следующую ночь Иван-Царевич заступил в дозор. Прохладновато на свежем-то воздухе. Иван-Царевич, чтобы согреться, на месте не стоит, гимнастику для ягодиц делает, попу качает — это сейчас модно в их царстве, самый тренд. Увлёкся Иван-Царевич, крутит бёдрами, чуть вора не пропустил. Да у него слух острый, слышит шуршание в листве яблони их диковинной. Подкрался он поближе, смотрит — а там Жар-Птица на ветке сидит и яблоко с поросячьими хвостиками знаменитое клюёт. А сама вся сверкает золотом да каменьями драгоценными. Каждое пёрышко сияет и переливается. Загорелись у Ивана-Царевича глаза на такую красоту. «Мне бы этих перьев на мою любимую шляпку-биби, — думает он с восторгом, — а мелкие пёрышки золотые можно нашить на края стрингов да лифчика, вот же удивится Макарка». А Иван-Царевич, надо сказать, иногда шалил, с конюхом Макаром на сеновале кувыркался. Подпрыгнул тут он да ухватил Жар-Птицу за хвост. Испугалась птица, взлететь хочет, а Иван-Царевич не пускает, только успевает пёрышки себе нащипывать поскорее: а как, на лифчики да трусы сколько надо, а потом ещё на шляпы плюмаж. Пощипал он птицу знатно, да отпустил потом, он же не злодей, всего лишь метросексуал-модник. Улетела Жар-Птица с курлыканьем обиженным, а Иван-Царевич довольный собрал все перья до единого в свою сумочку от Prada и домой пошёл в хоромы царские. В своих апартаментах он наутро засадил портниху Агафью за шитьё, велел пёрышки золотые к своим лифчикам да стрингам в сеточку пришивать. А большие перья приладил сам к шляпам нарядным с названиями диковинными биби да ток. Очень уж уважал Иван-Царевич эти модели шляпок дамских. На каждый праздник надевал. А царь вызвал снова сыновей в зал тронный ответ перед ним держать, кто вор и где он вообще. Старший и средний что сказать не знают, проспали, потому и огребли от батюшки-царя подзатыльник, затрещину и пинок. Выпнул их царь Феофан в коридор и у Ивана-Царевича спрашивает: — Ты что скажешь, Ваня? — Батюшка, не губи, скажу всю правду, — ответствует Иван, — вора я видел, даже в руках держал, да только выскользнул он, вот доказательство, — достаёт он крохотное перышко из-за пазухи и царю показывает, — Жар-Птица это. Царь пёрышко взял, к глазам поднёс, да загорелись у него глаза на такую красоту. «Вот мне бы эту Жар-Птицу в мою коллекцию», — думает, а вслух говорит: — Упустил ты, Ваня, диковинку, тебе её и добывать придётся. Поезжай, Ваня, на все четыре стороны, да без Жар-Птицы не возвращайся. Погоревал Иван, что без привычного комфорта обходиться придётся: а как, в дороге, в лесах дремучих масочку на лицо из авокадо не сделаешь да ванне с лепестками орхидеи не полежишь. Погоревал да начал собираться в дорогу. Пару нижнего белья с золотыми перышками положил в суму дорожную, вдруг пригодится, мало ли с кем судьба сведёт. Хлебцев своих диетических взял, водички в бутылочках. И поехал. На коне своём белом. Макар-конюх ему снарядил да к крылечку подвёл за уздцы. Едет Иван-Царевич, куда глаза глядят — навигаторов в то время не было, да и не знал он, куда Жар-Птица полетела, в географии-то царевич не очень, не царское это дело. Долго ли коротко, да подъехал он к избушке на курьих ножках. В таких обычно бабки-ёжки живут. Иван-Царевич тоже знал об этом и потому насторожился на всякий случай. Тут выходит из избушки баба Яга и спрашивает: — Ты, Иван-Царевич, наверно, хочешь меня изнасиловать? — Окстись, старуха?! Я что, геронтофил что ли?! Не хочу я тебя насиловать! — А придётся! И пришлось. Наутро еле-еле выползает Иван-Царевич из избушки на курьих ножках, кое-как на ноги поднимается, идёт пошатывается. А вы как думали? Баба-Яга вам не хухры-мухры. Это мощная женская сила. Древняя, как мир. Неспроста ещё ныне покойный уважаемый Михаил Николаевич Задорнов говорил, что Баба-Яга — это Баба Йога (по результатам своих лингвистических изысканий). — Ой, уморила, старуха, — стонет Иван-Царевич. Он-то не привык к постельным подвигам, его самого Макарка обхаживал. А тут всю ночь трудиться пришлось. — Ничего, Иван-Царевич, если натёр что — заживёт, тело молодое, — успокаивает его баба Яга, — зато я скажу тебе, где Жар-Птицу искать. А если встретишь волка, попроси его подвезти тебя, всяк быстрее, чем на коне. Показала она ему направление, и поехал Иван-Царевич дальше. Едет долго ли коротко, идёт ему навстречу огромный серый волк. Идёт, смотрит подозрительно, принюхивается. — Ты, Иван-Царевич, странный какой-то. Духами от тебя пахнет и одёжки больно яркие носишь. Ты гей что ли? — А ты что, волк — гомофоб? Геев не возишь?