Спасти нельзя предать

Измайлов стоял перед ростовым зеркалом в затейливой раме и придирчиво себя рассматривал. Небольшая бледность была следствием бессонной ночи. Может, предвкушение нового дня было тому причиной, а может — отсутствие рядом горячего родного тела, но Гриша ощутимо не выспался, тем паче что разбудили его в четыре утра. Нужно было выдвигаться в Царское, где должна была состояться псовая охота, на которую они с Порфирием приглашены. Уже после получения приглашения на дорогой тисненой бумаге с гербами и вензелями Григорий был несколько озадачен, а теперь его накрыл неприятный мандраж. И это несмотря на присутствие рядом спокойного Порфирия и его умиротворяющую улыбку. — Может, нам стоит отказаться? Ты еще недостаточно оправился, чтобы скакать по лесам в окружении своры оглушительно лающих гончих, — попытал счастья Измайлов. — Неужто струсили, Григорий Александрович? — иронично вздернул бровь Порфирий. — Персонально приглашенные государем гости обычно являются, даже если находятся при смерти. А уж моё недомогание вполне излечимо пятью днями постельного режима. — Вот еще! — отозвался Гриша. — Просто я забочусь о твоём здоровье. — Спасибо. Но, думаю, что нам всё же стоит появится на этом мероприятии. Государь это ясно дал понять уже тогда, когда позволил мне неслыханную дерзость — оставить на свободе подозреваемого в убийстве. — Я понял, Пош… Что от меня требуется? — Самая малость. Подобрать достойное платье и припомнить азы дворцового этикета. — Тебе не придется за меня краснеть. — Я не сомневаюсь. Этот разговор происходил три дня назад, а теперь Измайлов стоял в небольшой, но изысканно обставленной спальне, что была выделена ему на два дня охоты и нервно покусывал губу. Из зазеркалья на него смотрел невысокий, но прекрасно сложенный молодой мужчина, одетый по последней охотничьей моде: белая рубаха; жилет — тоже белый; облегающие белые рейтузы, высокие, начищенные до блеска сапоги; наборный пояс из идеально выделанной кожи, куда можно пристроить нож; на голове — мягкая шляпа с пером цвета индиго. Насыщенно-синий сюртук, — ну не мог Гриша не выделится среди обыденных красных или зеленых! — сидел довольно свободно. С галстуком — свободно повязанной белой лентой, — пришлось немного повозиться. Хоть Гриша и предпочитал изысканные шейные платки, но царская охота и здесь диктовала свои правила. Легкий отрывистый стук. Измайлову не нужно оборачиваться, чтобы понять кто вошел в комнату. — Я вижу, ты готов. Пора спускаться, — знакомый глубокий баритон умолк, а за спиной Гриши появился его обладатель. — Проклятье… Теплые руки в мягких перчатках для верховой езды опустились Измайлову на плечи, и рядом возник любимый в идентичном его собственному костюме, лишь сюртук был привычного ярко-красного цвета. — Что-то не так? — Григорий перехватил тяжелый взгляд любимого и его тут же обдало жаром, полыхнувшим в темных глазах. Вот что значит «пожирать глазами», — подумал Измайлов, сглотнув, и хищно улыбнулся, беря под контроль свои желания. Почти месяц воздержания давал о себе знать. — Всё так. Но лучше я подожду тебя внизу, иначе может выйти небольшой конфуз. Черт бы побрал эти рейтузы! Обласкав напоследок подтянутую ладную фигуру в зеркале жадным собственническим взглядом, Миров-Лисовский скрылся за дверью, а в Измайлове вновь проснулся неутомимый, жадный до эпатажа чертёнок. Григорий, подмигнув своему отражению, щелкнул каблуками и обворожительно улыбнулся. — Ну держитесь, Порфирий Дмитриевич! Сегодня вы будете смотреть только на меня.

***

Охоту Миров-Лисовский никогда особо не жаловал, даже будучи мальчишкой. Батюшка тщетно пытался приучить наследника к кровавой помещичьей забаве. Порфирию эти бессмысленные скачки по полям в сопровождении обезумевших от азарта собак и блестящих глазами егерей никогда не казались чем-то благородным. Нет, ему не было жаль несчастного зайца или лису, просто все это действо уже тогда не по годам рассудительному мальчишке казалось лишенным логики, а потому и положительных эмоций. Он бы и сегодня предпочел отсидеться в хвосте кавалькады охотников, если бы не его неуловимый спутник, умудряющийся везде находить приключения на свою бедовую эм… голову. Охота продолжалась уже два часа, гончие подняли и погнали в ловушку зверя — сегодня это был старый матерый волк. К этому моменту Измайлов успел весьма эффектно погарцевать перед фрейлинами. Императрица охоту не жаловала, а вот её дамы с удовольствием развлекались на свежем воздухе, вдали от чопорных покоев с их вечными непреложными правилами. Потом его прямая спина на белом в яблоках рысаке была замечена впереди государя, что являлось вопиющим неуважением. А на привале бахвальства ради он из двустволки сбил с ветки белку под сдержанные аплодисменты мужчин и жалостливые аханья окруживших его дам. Потому, когда к Порфирию Дмитриевичу подошел один из камергеров и пригласил следовать за ним, Миров-Лисовский уже закипал и был готов выслушать от государя гневную отповедь о неподобающем поведении своего спутника. Какого же было его удивление, когда, войдя в шатер императора, он увидел за столом рядом с Александром и его самыми близкими друзьями и сановниками своё персональное несчастье. — Порфирий Дмитриевич, проходите, присаживайтесь. — Миров-Лисовский поклонился обратившемуся к нему императору и опустился на отодвинутый для него лакеем стул. — Как вам сегодняшняя охота? — Не могу оценить по достоинству, так как редко участвую, Ваше величество… — Это дело поправимое, — проговорил неспешно Александр. — То что я увидел сегодня, наглядно показало мне, что Григорий Александрович отличный стрелок и наездник. Он сможет привить вам любовь к охоте. Миров-Лисовский учтиво промолчал, благодаря бога, что император сегодня в отличном расположении духа, а потому неприятный разговор судя по всему не состоится. — Думаю, что ему это вряд ли удастся. — Не зарекайтесь, Порфирий Дмитриевич. — Александр поднялся, делая знак приближенным продолжать трапезу.- Идемте, господа, прогуляемся. Измайлов поднялся под испепеляющим взглядом Порфирия и, подмигнув проходящей мимо прелестной фрейлине, отправился следом. Покинув шумную толпу придворных в сопровождении двух мужчин, государь вышел на пригорок, с которого открывался прекрасный вид на разноцветье осеннего леса и часть дворцового ансамбля. — Должен вас поздравить, господа. Вам в кратчайшие сроки удалось обезвредить такого опасного преступника, как господин Сурнин. Григорий и Порфирий Дмитриевич поклонились императору. — А ваша статья, Григорий Александрович, произвела на меня впечатление намного большее, нежели многостраничные отчеты господина Рыбчинского. — Благодарю вас, Ваше величество, — искренне ответил лучащийся довольством Измайлов. — Кстати, сожалею, что не познакомился лично с господином Мироновым. — Думаю, — подал голос Порфирий, — что это можно устроить, Ваше величество. — Его рвение и хладнокровие произвели на меня впечатление. Такие люди нам необходимы… А вы, господин Измайлов, что не поделили с генерал-губернатором? — обратился Александр к Измайлову уже совсем другим тоном, холодным и сухим. — У нас с ним разные взгляды на многие вещи, Ваше императорское величество. — Проговорил Григорий, мысленно прощаясь с местом в редакции «Ведомостей». — Представляете, у меня тоже, — оценил правдивый и вольный ответ император. — Но впредь попрошу вас придерживать своё прыткое перо… — Я… — Непременно, Ваше величество. Я за этим прослежу. — Не дал вставить очередное язвительное «я сам знаю» Порфирий Дмитриевич. — Я прошу быть мягче в оценках и суждениях. — Мы услышали, Ваше императорское величество. — И, Григорий Александрович, прошу вас впредь прислушиваться к Порфирию Дмитриевичу и ценить его отношение к вам. Другого такого верного человека вам вряд ли удастся найти. А теперь отдыхайте, господа, дышите свежим воздухом, — император проследовал в шатер, давая понять, что неформальная аудиенция завершена. — Буду рад вас видеть сегодня на ужине. — Почтем за честь, Ваше величество, — нестройно прозвучало во след.

***

Измайлов успел скинуть пропыленную одежду, ополоснуться из фарфорового кувшина над медным тазом и обмакнул торс холщовым полотенцем, когда дверь в его комнату неслышно распахнулась, впуская долгожданного гостя. Но гость, даже не переступая порога, отрывисто кинул: — Зайди ко мне. И исчез, словно его и не было. Измайлов всего мгновение смотрел на закрывшуюся дверь, а потом начал не спеша натягивать чистую рубаху. С момента прощания с императором они не обменялись ни единым словом, разойдясь в разные стороны. Григорий понимал, что любимому необходимо спустить пар, а потому старался не попадаться ему на глаза, тем не менее находясь поблизости — мало ли что может на охоте приключиться. Когда Григорий наконец постучал в соседнюю дверь, — доброго здравия распорядителям, что предоставили им комнаты рядом! — в коридоре всё стихло. Охотники отдыхали или же готовились к вечернему приему в отведенных для них покоях. Порфирий предсказуемо был в комнате один, все еще облаченный в охотничий костюм. В руке, обтянутой перчаткой, покоилась рукоять гибкого хлыста… В воздухе висел легкий аромат дыма и дождя. Гриша шумно сглотнул и, ощущая холодок на загривке, застыл, не дойдя пары шагов до широкого ложа под темным балдахином. — Раздевайся. Голос Мирова-Лисовского был четок и ясен и Григорий подчинился. Он снял накинутый на рубаху охотничий сюртук, сел на кровать, стянул ненавистные рейтузы и методично, не красуясь привычно, разделся до первозданной наготы, снимая одну деталь туалета за другой. А затем поднялся, утопая голыми ступнями в высоком ворсе ковра и развел руки в стороны. — Любуйся. Наглая усмешка, призванная скрыть замешательство, не дала нужного эффекта. Миров-Лисовский был все так же спокоен и собран, словно решал тактическую задачу, но Грише всё что нужно подсказали злополучные рейтузы, которые не были способны что-то скрыть, скорее — подчеркнуть, и не сказать, что ему не понравилось то, что он увидел. — Хорош! — в свою очередь констатировал Порфирий, обходя любовника кругом. Когда Миров-Лисовский встал за спиной Гриши и прижался к оголенной коже мягким сукном сюртука, холодя выступающие позвонки серебром пуговиц, тот длинно выдохнул и привычно откинул голову на знакомое плечо. В ту же секунду его подрагивающее от предвкушения тело обхватила поперек груди рука в тонкой перчатке, прошлась по выступающим ключицам, сжавшимся от прохладного воздуха соскам, а потом возвратилась к беззащитной шее и повернула лицо к себе. Поцелуй вопреки ожиданиям оказался нежным и непривычно трепетным. Сознание не ожидавшего такого поворота Измайлова подернулось туманной пеленой, колени подогнулись, а сердце словно замерло… Гриша окунулся было в негу, но внезапно всё переменилось. Ласковая рука превратилась в железный обруч, сжимающий грудь, губы покинули губы и его резко нагнули вперед, подставив для опоры своё колено. Измайлов словно сквозь толщу воды услышал тихий свист, а мгновением позже его бесстыдно оттопыренный зад обожгло огнём. Гриша дернулся и громко зашипел, чувствуя, как размыкается на его плечах жесткая хватка сильной руки. Он кулем повалился на толстый ковер. Порфирий опустился рядом с ним на колени, откинув прочь стек. — Что ж вы меня барин кнутом? Чай, с крепостным попутали, — скривившись, спросил Измайлов, глядя снизу вверх на своего любимого мучителя. — Воспитываешь? — Хорошо, что понимаешь, — серьезно ответил Порфирий, поглаживая потерпевшего по бедру. — Больно. — Знаю. Это чтоб запомнил, что дерзить государю и вести себя как балаганный шут я тебе не позволю. Хочешь быть со мной, привыкай соответствовать. И тогда этот удар будет последним. — Я ж не назло. Ты меня словно не замечаешь. — Когда же ты образумишься, Гриш… Не нужны мне твои представления. Я и без них… — Что? — Будто не видишь, что смотрю только на тебя. Глаз не могу оторвать от паршивца, люблю тебя как мальчишка. Может, впервые в жизни. — Так что же ты молчишь? — Какие тебе еще слова нужны, сучоныш? Чуть в Сибирь за тобой не пошел. Измайлов дернулся, точно от удара и, не обращая внимания на саднящее седалище, рванул Порфирия на себя, путаясь в полах его сюртука, забрался под жилет ладонями, потянулся за поцелуем. — Люблю тебя, Пош… Когда ты исчез, с ума чуть не сошел. Сокровенное признание было прервано непривычно нежным и совершенно не обидным: — Дурачок… — Я тебя тогда увидел чуть живого… и понял как обязан Александру Самойлову. Самого лучшего племенного рысака на именины ему подарю, — проговорил Измайлов, нарочито медленно лаская любимые заветренные губы кончиками пальцев. — Как представлю, что ты мог погибнуть еще там в Париже… — Гриша… слезливые сантименты это не твоё. Сухая фраза не соответствовала пожару в темных глазах. Измайлова сгребли в объятия, подминая под себя, зарываясь носом за ухо, вдыхая такой родной аромат теплой кожи и терпкой мужской горчинки. Сюртук и жилет Григорий срывал с любимого, не заботясь о дорогом шитье и пуговицах. В висках билось: «Люблю тебя как мальчишка» и от этого хотелось кричать, рычать довольным ирбисом и глупо смеяться, но еще сильнее хотелось добраться до вожделенного тела. Руки тянулись вниз, а шея подставлялась под поцелуи-укусы. «Мой, мой, сегодня и всегда…» Рубаху Порфирий стаскивал с себя сам, под треск тонкой ткани и довольный стон дорвавшегося до любимого Гриши. Рейтузы, по последней моде натянутые до предела прямо на голое тело не поддавались, и тогда Измайлов с наслаждением стиснул горячую плоть Порфирия прямо через тонкую ткань, ловя губами чужой довольный рык и тут же сам задохнулся от боли. Его потянули на себя, отчего пониже спины снова ощутимо полыхнуло огнём. — Ахррррр — Больно…- темные глаза тут же участливо вгляделись в обиженные голубые. — На кровать. Порфирий быстро поднялся и помог подняться Измайлову, тут же невесомо пройдясь по саднящей коже прохладной ладонью. — Изверг. — сверкнул глазами Гриша. — На ковре получилось бы завлекательно, если бы не твои методы воспитания. — Бесстыдник… Порфирий опустился спиной на шёлк покрывал, позволяя Грише любоваться рельефным животом и провокационным пятном на белой ткани рейтуз. — Нельзя быть таким, Порфирий Дмитриевич. Шумно сглотнув, Измайлов прикусил щеку, стараясь держать себя в руках. В этом ему ощутимо помогало то, что плоть ломило немилосердно, а тыл ощутимо пощипывало. С трудом, но как можно более аккуратно он стянул с любимого сапоги и наконец стащил рейтузы. — Больше не позволю тебе одеть подобное. — С чего бы это, Гришенька? — Миров-Лисовский ухмыльнулся, любуясь разгоряченным, покрытым испариной любовником. Его блестящими светлыми глазами, вздымающейся безволосой грудью и стоящим крепким естеством, которое как ничто другое демонстрировало яростное недвусмысленное желание. — Ты мой. Только я могу видеть тебя таким! — подтвердил свои чаяния словами Измайлов. — Если бы я только знал, Григорий Александрович, что вас так заводят рейтузы… — Не они, совсем не они. И ты это знаешь. Гриша устроился между ног любимого и на Порфирия Дмитриевича обрушилась гулкая тишина и темнота; зрение и слух покинули его, оставив только шум крови в ушах, только жар умелых губ, только прерывистое дыхание. Его выгибало и потряхивало, а руки пытались поймать в пригоршню пшеничные пряди, но постоянно промахивались. — Гриш, довольно, — взмолился находящийся на грани Порфирий. — Иди ко мне. Удивительно, но его тут же послушались и улеглись сверху, целуя короткую щетину и потираясь плотью о плоть, а потом бесконечно бесстыдно и чувственно облизали два пальца и накрыли рот Порфирия поцелуем: глубоким, жадным и горячим. — Ты мой самый сладкий грех, — Миров-Лисовский разорвал поцелуй, задыхаясь от нетерпения. — Думаю, что тут даже епитимья не поможет, — выдохнул богохульство Измайлов и стиснул зубы от тянущей боли, раскрывая себя. Порфирий, чутко прислушиваясь к напряженному телу любимого и стараясь облегчить его боль, обнял рукою своё и чужое естество, наслаждаясь выражением лица своего Гришки, который, поймав его взгляд, не отпускал из своего голубого тумана ни на минуту, а потом подался вперед и неспешно опустил себя на плоть любимого. Порфирий застыл, позволяя привыкнуть и расслабиться, а потом, обласкав шелковистую кожу бедер, дождался кивка, и подставил руки под ладони любовника, трепетно переплетя пальцы. Гриша широко распахнул глаза, немедленно оценив удобство опоры и ласку длинных сильных пальцев, что успевали оглаживать его запястья, поднялся на колени и начал древние как мир движения. Все быстрее, глубже, резче… Неудобство вскоре ушло, оставив лишь пронизывающее ощущение идеальности происходящего, его незыблемой правильности. Порфирий глухо застонал и Гриша тут же откликнулся, наклонившись вперед. Любимый встретил его губы ласковым касанием языка, а затем неожиданно убрал надежную опору. Измайлов ошарашено охнул и через мгновение оказался прижатым к кровати горячим сильным телом и тут же выгнулся, удерживая в себе жаркое естество, раскрываясь и смыкаясь вновь. К счастью, его поняли с полувзгляда, беря такой нужный сейчас порывистый жаркий темп. Обняв свою одержимость за шею, Гриша закатил глаза и улыбнулся, заслышав сквозь шум крови в ушах непристойные, подводящие к желанному финалу звуки. Чувствуя дрожь любимого, Порфирий тоже улыбнулся, и, задыхаясь, прошептал в заалевшее ухо: — Люблю тебя, заруби на носу. Голубые глаза залила предрассветная тьма. Чтобы не закричать от абсолютного счастья и блаженства, Измайлов впивался зубами в плечо Порфирия и, совершенно забывшись, царапнул его спину, невольно задевая некрасивый глубокий шрам. Миров-Лисовский зашипел от боли, глубокими толчками догоняя своё наслаждение, оставляя яркую отметину под острой, почти мальчишечьей ключицей и накрывая своего Гришку собой. Целиком, от макушки до пяток. Потом они еще долго лежали в полной тишине, переплетясь телами, упиваясь близостью, не в состоянии разомкнуть объятия. — Кажется, мы испортили покрывала, — констатирует Измайлов чуть позже, проводя ладонью по всё еще тяжело вздымающееся гуди Порфирия, бесстыже собирая тонкими пальцами густые капли — следы их общей страсти. — Его императорское величество будет в ярости. — Гриш, что из того, что я сказал, ты не понял? — лениво пожурил Порфирий, поглаживая закинутое на него мускулистое бедро. — Пош, ну что ты, неужто и пошутить уже нельзя? — Измайлов с наслаждением уткнулся холодным носом в висок любимого, зарываясь в седоватые пряди. — Можно, недоразумение. Тебе всё можно. Иногда… — Отстранив его, Порфирий нашел в ногах свою рубаху и, не торопясь, заботливо обтер ею любовника и себя. — Я бы сейчас с удовольствием наплевал на этот чертов ужин и остался здесь только с тобой. — Вы ли это, Порфирий Дмитриевич? — притворно изумился Измайлов. — А как же служба и приличия? — Гриш, я тоже многое понял в тот день. — Порфирий неуклюже затянул любимого под одеяло, спасая от вездесущих сквозняков и уложил его спиной себе на грудь. — И знаешь, что самое главное? — Что? — Не смогу я тебя отпустить, как бы ты… ни старался. Ты самое ценное в моей жизни. Впервые не находя нужных слов, Измайлов промолчал, лишь крепче прижимаясь к груди любимого.

***

Борис ступал почти неслышно, как кот на мягких лапах. За окном клубилась тьма, ведь он переступил порог своего дома глубокой ночью. Дома, где ждало его счастье, бесконечно любимое с добрыми выразительными глазами, крепким изящным телом и чудной чистой душой, которой давно уже не встретишь и в самых дальних уголках бескрайней империи. Боря разоблачился в гостиной, чтобы не испугать счастье шумом и возней, и в исподнем зашел в спальню. Счастье спало, трогательно положив кулачок под щеку и смешно посапывало в сбитую подушку, как всегда скинув на пол одеяло и растянувшись на кровати по диагонали. Белоснежная спина светилась в темноте, а вот совершенную красоту ниже пояса целомудренно прикрывали панталоны. Сердце забилось гулко и быстро. Боря неслышно скользнул к кровати и поднял с пола теплое одеяло, но накрывать любимого не торопился. Устроив в ногах одеяло, Борис не дыша сел на прогнувшуюся под его весом кровать. Хотелось позабыть про осторожность и наброситься с жадными ласками на это сонное и родное до дрожи и покалывания в кончиках пальцев тело, но Боря сдержал первый порыв и коротко поцеловал белеющую в темноте пятку. Не дождавшись реакции, поцеловал свод стопы, лизнул щиколотку, а вот когда ткнулся носом в нежное местечко под коленкой, чуть не получил любимой пяткой по затылку. А спящий красавец лишь дернул ногой и продолжил сопеть в подушку. Боря не знал, умиляться ему или злиться на откровенное игнорирование, поэтому решил проделать все тоже самое, но с другой ногой. То ли ласки были нежнее, то ли тонкая кожа чувствительнее, но счастье вдруг заворочалось, подняло лохматую голову и… чуть не свалилось с кровати, попытавшись откатиться прочь. — Ахффффффффф… — Алеша! — успел уберечь любимого от падения на холодный паркет Миронов, ухватив за ту самую пятку. — Боря? Господи, Боря! Как ты меня напугал. — Прости, прости родной. Я думал тихо прилечь рядом… — малодушно схитрил Борис. — Боренька! — Алеша метнулся к нему, душа в объятиях и целуя все, до чего смог дотянуться: губы, глаза, пропахшие дорожной пылью и дождем волосы. — Как же я соскучился! — Я тоже, любимый, я тоже… — С тобой все в порядке, ты не ранен? — отпрянул на мгновение Алеша, ощупывая плечи и спину и тут же прильнул вновь. — Всё хорошо, родной. — А там, в столице? — юный граф пытался в неверной темноте всмотреться в лицо любимого. — Там тоже все хорошо. Борис с восторгом ощущал, как льнет к нему счастье. Душа его просто пела, а тело, которому на неполный месяц была дана команда «работать», наконец расслабилось в ласковых руках Алеши и дало ясно понять что пора бы подумать о его чувственных потребностях. — Как же я замерз без тебя. Тут так пусто и холодно… — прошептал Алеша, не прекращая обнимать Бориса. — Я здесь. И больше никуда без тебя не уеду и тебя не отпущу, — проговорил в ответ Борис, стискивая руками узкие бедра. — Давай же снимем это. Борис покорно поднял руки, освобождаясь от нижней рубахи и застонал, почувствовав теплые ладони на поясе исподних штанов и потянул свои руки к вожделенным крепким ягодицам. Одно совместное усилие — и два обнаженных тела прильнули друг к другу, рождая стоны и хриплый шепот. — Боря… — Ложись, родной, я хочу вспомнить всё. — А ты разве забыл? — Ты знаешь, что это невозможно. Алеша счастливо хихикнул и устроился на животе, именно так, как до звездочек перед глазами нравилось Боре, чьи губы начали своё путешествие от нежного затылка с густыми кудряшками, по позвоночнику до чувствительной ложбинки поясницы и далее к трогательным симметричным ямочкам, которые были Бориным личным наваждением, до нежного пушка сладких крепких полукружий, сводящих его с ума каждый день уже несколько лет. Что может быть прекраснее, чем шепчущий тебе милые страстные глупости любимый мальчишка, которого ты медленно, но верно вводишь в густой терпкий туман наслаждения, лаская и нежа?.. — Борь… Боренька......аааххххххх Алеша оглянулся, блестя в темноте глазами, и задрожал как в лихорадке, давя сладостные крики в подушку и извиваясь так, что приходилось удерживать, призывая на помощь всё своё терпение и выдержку. Наконец, когда восхитительная картина, творения рук своих уже расплывалась перед глазами от густого, закручивающегося в воронку возбуждения, а внизу живота тянуло не сладостью, а болью, Борис перевернул на спину скулящего от вожделения Алешу и накрыл искусанные губы поцелуем. Любимый ответил жарким стоном, сильнее развел красивые сильные ноги, чтобы через мгновение закинуть их на его плечи, нетерпеливо подаваясь вперед. Поцелуи, вопреки жаркой страсти, разлитой по телам, оставались безумно чувственными и нежными, такими, как нравилось обоим. А потом началась их сокровенная сказка, одна на двоих, когда не только тело к телу, но и душа к душе, одна половинка сердца к другой половинке, когда не важно, кто ведет, а кто следует. Сказка, в которой нет больше злых волшебников, лживых друзей и горького одиночества, а есть только два человека и их любовь — настоящая, вечная. Когда розовая краюшка небесного святила выползла из-за горизонта, чтобы отогреть озябший за ночь величественный древний город с колокольней Ивана Великого и золотыми маковками церквей, в темной спальне уютной квартиры на Маросейке, тесно прижавшись друг к другу, крепко спали двое абсолютно счастливых мужчин.