Крылатая бестия

      Та слабость, которую Коля позволил себе допустить, привела его на тропу бессмысленного существования, часто внушая себе, что он лишь расходный материал, не человек, не личность и уж тем более не имеет никакого права в этом «справедливом» мире. От концлагеря до концлагеря и так целых шесть раз, и в каждом все одно и тоже, с утра до ночи одна и та же картина, от которой танкисту хочется блевать. Совесть грызет изо дня в день, когда Николай утром открывает глаза и понимает, что пришло время для очередного дня неимоверных страданий, когда над тобой стоит такой же человек и может позволить себе все, чего захочет его прогнившая душа, а ты не можешь защитить ни себя, ни людей, которые находятся рядом с тобой в этом страшном, жутком и очень опасном месте, где сумасшедшие солдаты немецкой армии готовы истязать тела обычных рабочих людей, чтобы повеселиться. Хотя в таких местах хочется думать только о себе и о своей защите, нужно угождать немцам, чтобы жить и ждать, пока советские люди заберут обратно к себе, но только не Николай. Он никогда не смирится с тем, что он что-то «должен» для этих гнилых существ, что не знают ценности человеческой жизни и достоинства того же.       — Wir Wachen auf, stehen entlang der Wand auf und rufen abwechselnd den Nachnamen und seinen Rang an, — в камеру, в которой спал Николай и еще пару советских солдат, которых тоже поймали и заточили в плен, вошел толстый мужчина лет пятидесяти с довольной, как у кота в сметане, улыбкой до ушей. Черты его лица были спрятаны за большим слоем жира, который отдавался сразу несколькими подбородками на его довольной мине. Волосы спрятаны под военной фуражкой, но даже из-под неё было видно, что у немца ухоженные, кудрявые, золотисто-русые волосы. Голос у него был мерзкий, а немецкие слова в таком сочетании резали уши Ивушкину, который недовольно фыркнул, когда пришлось открывать глаза, жмурясь от света, который исходил из открытой двери.       — Ни черта не понял, шарик, давай на русском или на пальцах объясняй, — что это было, сам Николай не знает как объяснить резкое и весьма смелое поведение с его стороны. Скорее всего, эта смелость была вовсе не таковой, а являлась глупостью и безбашенностью советского солдата, который, по всей видимости, любит играть с огнем, рискуя перенести его на себя и сгореть дотла. После слов Ивушкина, офицер перекинул свой хищный взгляд на говорящего и вздохнул, напевая какую-то мелодию себе под нос, расхаживая по камере, будто бы чего-то дожидаясь, но его громкий голос прозвучал раньше, чем офицер дошел до порога уже в третий раз и в камеру вломился пожилой мужчина, чья одежда лишь слегка отличалась от обычной лагерной. Вместо полосатых штанов у него были черные грязные брюки, а сверху полосатой кофты у старичка свисал пиджак, что был на размера четыре ему велик. Немец повторил фразу, с которой зашел, а мужичок стыдливо поморщился, опуская взгляд в пол.       — Просыпаемся, встаем вдоль стены и называем по очереди фамилию и свое звание, — очевидно, что этот мужчина был переводчиком, в камеру зашли немцы с планшетами, на которых лежали бумажки, а в руках у них были ручки. Всего их было двое и каждый из них ожидающе смотрел на танкистов. Всего в камере находилось десять человек вместе с Ивушкиным, но, не смотря на то, что все поголовно были русскими, никто из них так и не смог замолвить слово о знакомстве за все это время, что они томились в этом душном помещении, куда воздух поступал через узкие щели, которые появлялись благодаря двери и благодаря маленьким окошечкам где-то сверху камеры. Лишь некоторые солдаты перешептывались, что-то стараясь узнать о местном управлении, но в основном в камере была мертвая тишина, исключая стоны от боли умирающих.       Для Ивушкина это был обыденный процесс каждое утро уже как несколько лет подряд. Почти три года Коля путешествовал от одного концлагеря до другого и в этот раз был опять пойман и зажат в углу темной, немецкой камеры. Советские солдаты послушно встали вдоль бетонной стены и прижались лопатками к спине, как требовала инструкция, которую каждый из них знал назубок, правда, крылья сильно мешались, приходилось терпеть боль, которая появлялась из-за неудобного расположения лишних конечностей, ведь крылья приходилось вжимать в стену или расправлять, что приносило большое неудобство всем солдатам, стоящим рядом. Николай поднялся на ноги и покосился в сторону немца, который довольно рассматривал советских солдат. Хромая на одну ногу, Ивушкин в с трудом вжался в стену, игнорируя боль и шелест крыльев, перья которых пригнулись и помялись в результате прикосновения к бетону и такому небрежному поведению по отношению к собственным конечностям. Среди солдат были двое с обрезанными крыльями и трое, включая самого Ивушкина, которые до сих пор носили их на себе. Спины остальных были пустыми и даже не появлялись намеки на наличие подобных вещей, как крылья или следы от их удаления. Николай встал посередине и был по счету пятым, поэтому до него дошли достаточно быстро.       — Кузнецов, рядовой, — небрежно бросил солдат, который стоят сбоку от Коли. Он был высоким и крупным парнем с зелеными, как трава, глазами и рыжими, кудрявыми волосами. На его щеках застыли веснушки, но их было плохо видно из-за сажи и гари, что осталась на его лице прямо с поля боя. Немец, который фиксировал что-то в документах кивнул молодому человеку и, что-то дописав, встал напротив Коли, поднимая на того взгляд. Николай молчал. Он молчал и в тех предыдущих лагерях, молчал, когда его мучили, молчал когда его ловили на попытке сбежать или скрыться от немцев. Не расколят, ни за что на свете.       — Nachname, Grad (Фамилия, звание), — эти слова Коля, наверное, успел уже выучить за те тяжелые три года, как он всячески убегает от них. Постоянно, каждый день его мозги прессуют этими словами, но ничего решить не могут, ведь Ивушкин молчит, как партизан, действует на нервы немцам, которые пытаются выбить из него дурь. Пусть бьют и пусть колотят, гордость-матушка не позволяет Николаю произнести собственную фамилию, а честь заставляет молчать, когда спрашивают звание. Мужчина, что стоит напротив, нервничает и косится на солдата, повторяя слова еще раз, но более громче, видимо, ссылаясь на то, что пленник мог не услышать его слова. Но Коля все еще молчит и не желает отвечать. Танкисты с интересом наблюдают на безэмоциональное лицо бородатого Ивушкина, а тот, в свою очередь, слегка трясет головой и делает вид, что что-то напевает себе под нос, пародируя толстого надзирателя, что с укором наблюдал и все еще напевал мелодию себе под нос. По всей видимости, эти ребята были не из самых терпеливых, потому что обычно прошлые надзиратели давали целых три попытки назвать свою фамилию и звание прежде чем начинали бить русского танкиста, а тут уже сразу после второй. Нацист с укором посмотрел на пленника и без удивления заметил, как у того подогнулось колено, пока он стоят перед тем, смотря ему нагло, прямо в глаза. Боль, что отдалась где-то в коленке, благодаря сильному удару с ноги, заставила Колю упасть на колени, как тогда, в сорок первом. Парень с ужасом вспоминал события, что произошли тогда и зажмурился, чтобы не смотреть на довольное лицо немецкого офицера, который замахнулся рукой, чтобы ударить парня по лицу. Через мгновение на щеке Ивушкина проявился отчетливый след ладони, что пылал, как огонь и болел, пощипывая и покалывая лицо сероглазого «партизана». Парень сплюнул слюну, что накопилась во рту, фашисту под ноги и тот с отвращением отошел от пленника, отряхивая ладонь о штанину, демонстрируя свою брезгливость к солдатам.       — Die tote Nummer, als Sie übergeben wurde, wurde gesagt, dass er sechs mal lief und seinen Namen und Titel nicht nannte. Wir müssen ihn zur Schlacht schicken, Gideon (Дохлый номер, когда его сдали, то сказали, что он бежал шесть раз и не называет своей фамилии и звания. Нужно отправить его на убой, Гидеон), — тараторит второй немец и прижимает к себе планшет, поправляя очки, что сидели на кривом носе нациста. И вправду, зачем им держать этого бесхозного пленника, который не подчиняется приказам, да еще и не называет элементарных вещей.       За то время, пока Ивушкин находился в лагерях, он изрядно исхудал и отощал, теперь вместо мягких щек, которые были его визитной карточкой до войны, красовались две худые и «острые» скулы, но и они частично закрывались благодаря колючей и неприятной бороде танкиста. Впалые глаза говорили, нет, даже кричали от недосыпа, как и мешки под ними, а бледная кожа была спрятана под слоями грязи и крови. Николай уже и забыл когда в последний раз ему доводилось принимать нормальный душ, единственным выходом был снег, но он выпадал только зимой и в очень малых количествах, ведь это ему не советская зима, а жалкое, сопливое подобие сурового русского морозного сезона. Немцы, конечно, давали возможность помыться, а то есть выливали на пленных ведра воды или загоняли в озера и пруды, что присоединялись к территории лагеря, но отводилось на эти мероприятия не более пяти минут и то, если смотритель будет доволен порядком в его смену. В основном Коля и пропускал эти моменты, ведь постоянно придумывал какие-то отходные пути или планы побега, либо же его просто держали взаперти с остальными бунтарями. В этот раз с Ивушкиным никто не собирался играться, уже отправили документ о его кончине, когда двое офицеров закончили опрашивать танкистов. Обычные немецкие солдаты проконтролировали, чтобы все те, кто не назвал свои фамилии и звания, остались отсиживаться в камере до завтрашнего дня. Николай поднял голову и проводил взглядом рыжего солдата, который, в свою очередь, смотрел на самого Ивушкина каким-то странным взглядом, будто бы узнал кого-то в этом молодом парне. Пленник вытянул ноги, закидывая голову назад легонько, аккуратно, чтобы не удариться о бетонную стену и не задеть сложенные крылья. Сероглазый посмотрел на потолок, на котором краска очень сильно облупилась и иногда падала на холодный, каменный пол камеры.       Ближе к ночи шум за стенами камеры стих и Коля, что провалился в сон, проснулся от негромкого «пс» где-то над головой младшего лейтенанта. Парень внимательно осмотрел оставшихся ребят, которые лежали напротив самого Николая, но быстро понял, что звук подали не они, ведь эти двое мирно спали. Танкист удивленно поднял брови, когда послышалось повторное «пс», и наконец додумался поднять голову вверх, откуда доносился слабый, но все-таки свет от уличных фонарей через маленькую щелку, что, очевидно, предназначалась для пропуска воздуха в камеру. Ивушкин очень осторожно поднялся по стенке, ведь просто так без помощи он вставать не мог из-за раненого колена. Младший лейтенант старательно попытался подать признаки жизни, но вместо этого на ум ему пришло лишь растолкать спящих солдат, чтобы те приняли во внимание такого рода знаки.       — Сдох, что ли? — за пределами камеры послышался тихий шепот, который тяжело было услышать, но благодаря мертвой тишине звук был отчетливым и эхом отскочил от бетонных стен помещения, на что у Коли сжалось что-то внутри, ведь не часто в таких местах удается послушать русскую речь, пусть носителей языка тут очень много, но все они обычно молчат или разговаривают, но очень тихо.       — Мы живы, — так же шепотом отозвался младший лейтенант и переглянулся с ребятами, которые в непонятках уставились на Ивушкина, словно не понимали, что он только что сказал. Снаружи что-то зашуршало, а после свет из маленькой скважины потух и показалось очертание человеческого лица.       — Рад, что ты поёшь, соловей, я уж было подумал, что ты, как никак, немой, на крайняк совсем тупой, познакомимся, думаю, мы снаружи, так? — голос был чуть громче, чтобы на этот раз Николай отчетливо его услышал, но слова человека снаружи ввели его в ступор, а когда силуэт лица пропал, то солдата еще больше накрыла пелена вопросов, которые он хотел задать неизвестному голосу. Снаружи? Но как, если за камерами следят рядовые, а по самому лагерю ходят патрульные? Эти вопросы задавал себе Николай, расхаживая по камере, хромая на свою раненую ногу, что, если это чья-то злая шутка? Но зачем кому-то шутить в таком месте где держат особо резвых заключенных, как Ивушкин? Все это мучило танкиста сильнее плеток и он не мог усидеть на месте, пока шум за дверью не заставил его остановиться и обернуться на него, отвлекаясь от мыслей. Дверь с тяжелым скрипом открылась.       В этой камере Ивушкин прожил, не много не мало, две недели, но так и не выдал своих личных данных, за что стоило бы ответить своей головой, но фрицы как-то слишком были благосклонны к русскому солдату, который наотрез отказывался выдавать информацию о себе. К подобным камерам он успел привыкнуть, ведь всегда находился под строгим контролем, потому что, если ему удалось бежать один раз, то что помешало бы ему бежать и второй и третий? Благо, что во всех концлагерях есть люди, которые готовы помогать бежать. Ивушкин часто сбегал один, брал компаньонов, которые могли бы ему помочь, но в последний раз те самые «компаньоны» заложили контору младшего лейтенанта с потрохами и тому пришлось бежать одному. Побег был лишь началом, которое положил Коля, когда выбрался за пределы лагеря с помощью забора, в котором они все вместе пробили брешь. В городе пленника встретили очень холодно, поэтому пришлось не просто просить помощи, а настаивать на ней. Ивушкин привлекал много внимания своим неопрятным видом, поэтому его отыскали быстро и определили в этот лагерь, который должен был стать последним в его жизни, если бы не рыжий молодой человек, который с ухмылкой стоял в дверном проеме, щурясь, стараясь рассмотреть в темноте пленных солдат.       — На выход с вещами, отсидели, голубчики, свой срок, пора домой, — рыжий говорил шепотом, но он был каким-то не тревожным, а очень спокойным и даже убаюкивающим, поэтому Коля невзначай ущипнул себя за руку, проверяя, а не сон ли все это? Ивушкин сделал неуверенный шаг вперед и встретился со взглядом зеленых глаз, узнавая их. Перед ним стоял Кузнецов, что держал в больших ладонях автомат, а на нем была одета слегка великоватая немецкая солдатская форма. Сказать, что Ивушкин был удивлен — ничего не сказать, ведь прямо сейчас перед ним стоял солдат советской армии, который нацепил на себя все это и со спокойной душой выпускает Колю из камеры без каких-либо препятствий. Глаза у этого Кузнецова хитрые, так и щурится, рассматривая Ивушкина, словно пытается вспомнить что-то такое, а Ивушкину это не нравится, поэтому не спешит благодарить рыжего «лиса», когда, ковыляя выходит из заточения, уводя за собой тех молчаливых двоих, что до сих пор не сказали ни одного слова.       Камера Ивушкина была открыта не одна, соседняя и камера напротив были тоже открыты и в них уже никого не было. Николай внимательно осмотрелся по сторонам, словно ища какой-то подвох во всем произошедшем, бедный парень, совсем отвык доверять людям, от чего накручивает себя еще больше, чем оно есть на самом деле. Ивушкин замечает, как рыжий осматривает еще пару камер, а после подходит к освобожденным солдатам и кивает в сторону прямого коридора, который вёл к крутой лестнице с большими ступенями. Николай видел и испытал их, когда его сюда привезли и погнали в это жуткое, темное место, где стены пропахли кровью и страданиями солдат, что были заточены в них. Небольшой группой они стали подниматься по лестнице, когда где-то над головой прозвучала немецкая речь, которая оставалась для Коли все такой же непонятной, какой была и раньше.       Два немецких солдата обсуждали какие-то бытовые вопросы о приезде домой и о любимых девушках. Пленные и «фашист» не двигались ровно до того момента, пока шум от ботинок тех двоих не растворился в ночной тишине, что царила над концлагерем сегодняшней ночью. Кузнецов первый вышел на свет и любезно помог Коле подняться с помощью руки, а точнее крепкого рукопожатия, которым вытянул пленного к себе. Двое солдат последовали примеру Кузнецова и Ивушкина, поэтому долго задерживаться на лестнице не стали и сразу же направились следом за парнями, пока Коля всячески пытался нагнать «лиса», чтобы, очевидно, что-то сказать или спросить, но переодетый в немца человек, всячески игнорировал попытки Ивушкина, подавляя их тихим «тс» и «тш», которые не помогали унять Николая.       — Stehen. Wohin gehst du? (Стоять. Куда идешь?) — казалось бы, что Кузнецов увел пленников достаточно далеко от работающей части концлагеря, но ночные патрули еще никто не отменял, и Ивушкин прекрасно это понимал, поэтому с надеждой посмотрел на Кузнецова, ожидая, что сейчас этот чудо-человек заговорит на немецком и выкрутится из данной ситуации, но ответа от предводителя небольшого воинства военнопленных не последовало, и патрульный повторил вопрос громче. Нацист закатил глаза и психанул, когда Кузнецов не ответил на его вопрос дважды и даже не повернулся на голос «сослуживца», что раздраконило того и он решил подойти ближе к рыжему. Патрульный раскрыл рот, чтобы начать что-то говорить, но «лис» его опередил, когда автоматом въехал тому по челюсти, а тот из-за неготовности, рухнул на землю, где и попрощался с жизнью, потому что зеленоглазый спаситель выстрелил в голову из пистолета, который был все это время при нем на поясе, лежащему солдату, пока тот корчился от боли после приклада автомата. Кузнецов обернулся на танкистов, а после осмотрелся по сторонам, чтобы убедится, что вместе с этим патрульным больше никого не было.       Спустя пару мгновений движение солдат продолжилось в неизвестном для Ивушкина направлении, что одновременно и пугало, и завораживало и настораживало, не позволяя целиком и полностью довериться человеку, который вел троих солдат в какую-то неизвестность. Единственное, что успокаивало, наверное, только Ивушкина это то, что у их поводыря были, как не странно, крылья, которыми он активно не светил, пока шел с серьезным видом, постоянно озаряясь по сторонам, тут уж и Коля смирился, что Кузнецов подчистую динамит его попытки завязать диалог, хотя это вполне оправданно, ведь разговаривать в таком месте как это — очень опасно и глупо. Укол укора и стыда уколол Ивушкина куда-то в грудь, поближе к сердцу, но солдат не решился показать, что-то на своём лице, чтобы не заводить двоих товарищей по несчастью в тупик.       Совсем скоро их путь закончился и Кузнецов остановился возле горы с какими-то тряпками и пустыми тележками, которые, очевидно, принадлежали пленным, чтобы развозить что-то тяжелое. Ивушкин поравнялся с соотечественником и нахмурился, рассматривая кучу белоснежно-голубых тканей.       — Ну и зачем ты привёл нас сюда? — Николай зажмурился и непонимающе склонил голову на бок, отрывая взгляд от тряпок и переводя его на довольное выражение лица Кузнецова.       — Это — наш путь на свободу, соловей, сейчас наша с вами задача погрузить часть этих тряпок в вагон поезда, чтобы мы смогли ими укрыться, когда другие сегодня на рассвете догрузят остальные и поезд отправят, но проблема в том, что поезд обычно проверяют на наличие беглецов, поэтому вести вы себя должны, как мертвые, — начал объяснять ход действий Кузнецов и поправил ремень автомата, чтобы тот находился всегда в удобном для солдата положении. Ивушкин недоверчиво оглядел оружие, но ничего говорить не стал, пытаясь найти оправдание такому роду поведения со стороны соотечественника. Наверное, Николай был слишком гордым, чтобы вот так просто принять помощь от другого человека, но, что, если он вовсе не зря сейчас в чем-то подозревает зеленоглазого парнишку, у которого за спиной красуются красивые и такие родные петушиные крылья. Сейчас Ивушкину очень захотелось оказаться в деревне, чтобы самому лично лицезреть всю ту красоту, с которой его разлучила война, наконец забыть этот кошмар и очутится дома в теплой кровати или в лежанке, а после пойти помочь маме на огороде, например, полить помидоры или огурцы. Возможно, только из-за этого желания Коля попытался закрыть глаза на свои принципы и почти закрыл на них глаза, принимая желание Кузнецова помочь пленникам.       — Думаю, что утром нашу пропажу обнаружат не сразу, некие люди уже заменяют ваши тела трупами из общей могилы, — рыжий продолжил свой монолог, но сам закинул автомат за спину и нагнулся к куче с тряпками и взял в свои руки большую кучу, от которой по земле волочились какие-то отдельные куски одежды или спального белья.       — Это рискованно, но стоит осмелиться на такой смелый шаг, чтобы хоть как-то попытаться выбраться из этого места. Мы бы могли перелезть забор, устроить подкоп или еще что-то придумать, но лагерь полностью оккупирован и, если нам и удастся бежать за его пределы, то каков процент того, что нас радостно встретят мины в лесу под ясенем? Поезд отправляется где-то в 6 утра, а рабочие придут в половине четвертого, чтобы загрузить оставшееся, нам стоит поторопиться, а то не успеем и попадемся, — зеленоглазый обошел кучу и подошел к воротам, которые и вели к поезду. Понятное дело, что они были закрыты на ночь, а за ними сто процентов из ста, стоят дежурные немцы, которые охраняют вход и выход. Кузнецов это предвидел, а потому решил поискать более безопасный вариант перехода из лагеря на поезд. Рыжий без особого труда вскарабкался на забор, который расходился в обе стороны, чтобы оценить их шансы и заметил, что двое солдат-противников сидят в сторожке и о чем-то разговаривают, распивая что-то из стеклянных кружек. Танкист фыркнул, понимая, что слепой зоны у этой коморки нет, а значит придется либо убить этих немцев, либо каким-то образом их отвлечь от поста, чего хотелось, конечно, больше, чем опять рисковать шумными выстрелами. Кузнецов спрыгнул с забора и обернулся на солдат, которые все еще ожидали указаний самого решительного из всех находящихся тут заключенных. Свою кучу с вещами он оттащил обратно и задумчиво посмотрел на пленников, но взгляд его был устремлен куда-то сквозь них и Ивушкину показалось, что этот странный молодой человек что-то задумал.       — Мы бежим, конечно, не одни, но сейчас эти ворота заняты нами, а значит придется кому-то из нас отвлечь дежурных солдат, чтобы остальные смогли пробежать на поезд. Если эти двое не купятся на одного пленника, то придется их убить и раздеть, чтобы уже двое из вас сели за пост, делая вид, что служат этому народу, есть желающие? — как-то на одном дыхании пробубнил Кузнецов и отвел взгляд от Ивушкина на двоих молчаливых солдат, которые неуверенно замялись.       — А что, если мы затаимся где-то здесь, а вместе с рабочим на рассвете поможем убрать вещи, ну и, пока остальные будут закидывать вещи в вагон, то мы спрячемся в них? Так будет более безопаснее, а немцы ничего и не просекут, думаете пленников пересчитывать будут, построение будет позднее, мне кажется, что дежурные возьмут человек двадцать от силы, ну и после погрузки отправят их строится. Хотя это тоже само собой риск, — Ивушкин был бы не Ивушкиным, если бы не попытался как-то поспособствовать продвижению их совместного дела, поэтому попытался максимально усовершенствовать план своего спасителя, чтобы обойтись без лишних выстрелов и смертей, ведь кто-нибудь спохватится этих двоих и контроль увеличат в разы, если обнаружат их мертвыми, а что им мешает прочесать поезд? После небольших споров и доводов каждый из них принял то, что план Ивушкина достаточно логичен и очень прост в исполнении, нежели план «лиса», который требовал неоправданного риска и вообще был перегружен деталями, очевидно, что он рассчитывал только на благосклонный исход событий в их сторону.

***

      Рассвет не заставил себя долго ждать и ясное небо порозовело, когда яркое, утреннее солнце окрасило своими лучами стены концлагеря. С этим солнцем из камер вышли пленные, которые сегодня должны были загрузить остаток груза. Солдаты раскрыли ворота, чтобы военнопленные смогли пронести тряпки в грузовой вагон. Кузнецов успел за это время переодеть форму на обычную лагерную одежду и когда группа людей уже начала выполнять работу, а то есть хаотично подходить к поезду и обратно, то по одному бежавшие пленные присоединились к толпе. Ивушкин был последним, потому что сам захотел замыкать цепь. После того, как солдат, который должен был идти перед ним, ушел, то по их договоренности он должен был идти после того, как досчитает до пятидесяти. Николай присел на корточки и зажмурился, стараясь что-то увидеть из под полотна, которым укрывался все это время, чтобы его не обнаружили раньше времени. От волнения у Коли замерзли пальцы, а ноги, которые уже давно отекли, начали трястись, когда пленный увидел, что его "команда" пропала из поле зрения, а значит, что выходить уже можно. Сероглазый аккуратно выполз из под ткани и слился с толпой грязных неопрятных мужчин, которые грузили в вагон поезда тряпки. Ивушкин взял в руки нужный материал и посеменил следом за основной массой людей, которые и привели его к нужному вагону, но почему-то лагерных остановили и сказали чего-то дожидаться. Коля нервно сглотнул, а где-то в животе похолодело от мысли, что их план раскрыли, кого-то смогли обнаружить, и прямо сейчас немчуги вытащат одного из знакомых его солдат, но, на удивление Николая, дело было совершенно не в этом. Немец, что контролировал то, как пленные вносят в поезд вещи, крикнул что-то на немецком и выгнал пленных, которые скидывали последнюю партию тряпок в этот вагон. Остальные люди остались на своих местах, удерживая в руках грязные ткани. Николай уже мысленно попрощался со своими новыми знакомыми, когда поезд тронулся с места. Неужели ему придется отвечать за погром в камерах? Неужели он так и сдохнет в подобном гадюшнике на немецкой земле? Нет, этого ему хотелось меньше всего, поэтому он облегченно выдохнул, когда поезд остановился и перед ним встал вагон, почти доверху забитый такими же одеждами, как и те,что держал Ивушкин.       Коля встал за каким-то пожилым мужчиной и когда тот залез в вагон, то резво последовал его примеру и дождался, пока мужчина выкинет в общую кучу, сам Николай осторожно оглянулся, чтобы удостовериться, что никто на него не смотрит и очень резво зашел в слепую зону вагона, чтобы его не было видно и то, куда и как он будет зарываться. Вонь в этом вагоне стояла невыносимая, но выбирать ему приходилось между смертью и возможной жизнью, поэтому, закрыв глаза и нос, Ивушкин раскопал небольшую впадину и лег, сразу же накрывая себя всем тем, что попалось под руки. Паника почти накрыла солдата, но тот старался держаться во имя собственной свободы, а счастью не было предела когда он услышал "Letztere", что в переводе на русский означает "Последний". Пусть он и не сильно владел этим языком, но за все время, что провел в лагере, он успел выучить базовые слова, даже не специально. Николай раскрыл глаза и облегченно выдохнул, пусть и морщась от вони, когда из вагона выпрыгнул последний пленный, который приносил вещи, Коля знал, что немцы будут проверять вагон, но и подумать не мог, что на него так повлияет этот побег. Раньше он сбегал с помощью техники или других людей, а сейчас, грубо говоря, "лис" выпустил его из клетки, а бежать дальше придется самому. В глубине души Ивушкин надеялся, что Кузнецов примет его мысленную благодарность за помощь в побеге, но все же надеялся еще увидеть этого парня с петушиными крыльями, которые напоминали тому дом.       Николай затаил дыхание, когда мимо его кучи прошел немец, пиная вещь ногой. Сначала Ивушкину показалось, что тот задел его и сейчас начнет раскапывать вещи, чтобы найти беглеца, но фриц прошел мимо и спустя пару минут спрыгнул с вагона, крича что-то неразборчивое на своем языке. Ивушкин выдохнул. Получилось! Сейчас остается только ждать, пока они закроют вагон и поезд тронется. Дальше нужно будет бежать через города и деревни и есть риск быть пойманным.       Поезд тронулся, а вагон предварительно закрыли, от чего Коля смело приоткрыл себе небольшое пространство для обозрения и для поступления свежего воздуха в его маленькое логово.