Расцветать

Лепестки персика на ощупь мягкие и едва уловимо тёплые, оставляют на пальцах призрачный аромат и легко рвутся, оставляя на розовом шёлке тёмные полосы от каждой чрезмерно сильно проведённой ногтем линии. Мин И не может решить, нравится ли ему это или нет, но обрывать каждый цветок лепесток за лепестком ему нравилось больше, чем не делать совсем ничего. Конечно, порядочному божеству следовало бы чинно любоваться бледно-розовым морем цветов, которое смертные сравнивали с Раем на земле, да только он не то что порядочным, он даже божеством не был. И совершенно точно не собирался тратить своё время на любование чем-то столь скоротечным, сколь скоротечно сезонное цветение. Скоротечно, если ты, разумеется, живёшь куда дольше человеческого срока. Или не живёшь вообще. Но Мин И не собирался, а Ши Цинсюань очень даже — разве мог Повелитель Ветра пропустить что-то столько красочное и обожаемое людьми? Решительно нет. А с Ши Цинсюанем проще согласиться, чем слушать полудетские уговоры, восторженный трёп или, что ещё глупее, детские же угрозы. Хотя в случае Повелителя Ветров угроза «я не буду давать тебе отдохнуть» была не такой уж и детской. В чём-то опасной даже. Мастер Земли морщится коротко и откидывается назад, прижимаясь к стволу дерева затылком и прикрывая глаза. В глубине отсутствующей казалось бы души коротко грызлось привычное то ли раздражение, то ли смирение, то или ещё что-то, чего он и сам понять не мог или не пытался, но в общем настроение его сейчас было далеко от идиллического. В голове то и дело всплывали сцены всё того же дня, в которых его настойчиво, неимоверно и упорно настойчиво пытаются заставить уговорами, принудить нытьём или склонить шантажом к какой-то глупой банальности и изрядной трате времени. Цветение персика! Подумать только, будто есть в этом для небожителя что-то особенное, когда эти самые персики цветут каждый год. Но он лишь вдыхает поглубже навязчивый запах цветения и вслушивается в шелест ветра над своей головой. Если задуматься, в последнее время он практически постоянно окружён этим шелестом: Ши Цинсюань буквально везде и всюду если не рядом, то мелькал где-то достаточно близко, чтобы его нельзя было не заметить Повелитель Ветров появлялся у плеча, из-за спины, в его личных покоях и за пределами дворца, словно отвоёвывая себе каждый взгляд и каждый жест постоянными напоминаниями о себе, словно если бы Мин И хоть на день посмел бы не смотреть или, о ужас, не думать о нём, Небеса упали бы оземь, а демоны вознеслись бы над облаками. Он окутывал своим присутствием, шлейфом тепла или какого-то сладкого запаха, собственным именем на чужих губах, вихрем, промчавшимся на периферии зрения. Если бы Мастер Земли не был бы тем, кем в глубине сущности является, он бы задохнулся. Потому что этого было ненормально много. Для его треснувшей давным-давно и осыпавшейся души этого было ненормально много. Но он каждый раз терпеливо пережидал непонятные болезненные бури, вызываемые его легкомысленной будущей жертвой, и продолжал играть свою роль. О, он был прекрасным актёром и едва ли кто-то мог бы поспорить с ним за титул самого-самого, но иногда даже ему было сложно удержать на лице подобающее выражение. Слишком уж много было в его практически постоянном спутнике.. всего. Если бы кто-нибудь спросил Мин И: уважаемый Повелитель Земли, как вы поняли, что с вашим другом что-то не то? Мин И честно ответил бы: понятия не имею. Но, в принципе, Мин И никто не спрашивал, — то ли стеснялись, то ли боялись, но оно и правильно — а что-то странное никуда не исчезало. Потому что Ши Цинсюань вёл себя так, словно приручал дикого зверя. Мин И и не заметил этого поначалу, но всё чаще и явственнее понимал: ему дают привыкнуть и обмануться. Обмануться чужим вниманием и присутствием, привыкнуть к чужому запаху и голосу — ни дать ни взять приручают злого пса, глядящего на каждого налитыми кровью глазами, да отчего-то всё равно приглянувшегося какому-то самоубийце. Предмет его размышлений появляется рядом с тихим шелестом и приносит с собой ещё больше аромата и лепестков — ветер, как он есть, оправляет полы искусно расшитых одежд и усаживается рядом, приминая траву. Необычно для себя молчаливый, Ши Цинсюань улыбается чему-то своему, изредка отводя взгляд от усыпанных цветами крон к Мин И и обратно. В окружении этого розового снега, розового моря, с запутавшимися в волосах лепестками, Цинсюаню не нужно доказывать своё божественное происхождение ни чудесной аурой, ни порывами ветра. Хватало одной только божественной красоты. И даже Мастер Земли, казалось бы, давно привыкнув к чужому лицу, голосу — не мог не задержать взгляда на этой улыбке. Впрочем, большую часть времени Ши Цинсюань и есть тот человек, к которому невольно прикованы чужие взгляды. — Мин-сюну нравится? — Цинсюань щурится кокетливо, выглядывая из-за веера и даже не уточняя, что именно должно нравиться, просто по привычке выдавая реакцию, но его собеседник выдыхает неторопливо и кивает, полуприкрыв глаза. — Это место довольно красиво, ты был прав. — крохотный укол достигает цели: Повелитель Ветра смеётся тихо, с щелчком складывая веер: — Мин-сюн, ну хоть раз похвали меня, а не хоть что-нибудь другое! — это привычная им обоим игра, в которой каждый пытается поймать другого и кружат они если не в танце, то точно не в битве. Просто очередное что-то, что стало таким же привычным, как и чужое тепло у плеча. Мин И следовало бы чувствовать себя загнанным в угол или же жертвой удавки, ласково затягиваемой чужой ладонью, но, кажется, уже слишком поздно: он пойман. Вскоре, нарушив установившуюся тишину, а затем и устав болтать попусту или просто найдя себе новую цель, Цинсюань легко поднимается на ноги, оборачиваясь и протягивая ему ладонь. Руки его никогда не были слишком горячими или слишком холодными, а ладони — мокрыми, так что несмотря ни на что всегда бережные прикосновения были именно такими, какими им следовало бы быть. Приятными, если прямыми словами. Это подкупало раз за разом, хотя Мин И отчаянно, зло пытался остаться неподкупным, не доверять ни этим рукам, ни этому голосу, поэтому на ноги он привычно поднимается сам, нисколько этим собеседника не смущая, ведь та же самая рука, что ранее была протянута, уже привычно манит за собой куда-то дальше. Ши Цинсюань искренне улыбается и охотник чувствует себя жертвой, хотя угрозу в этом углядеть сложно даже ему. Ши Цинсюань становится слишком привычным в мелочах, жадно цепляясь за крохи внимания, а вместе с этим — всё ближе пробираясь куда-то под рёбра Мин И, туда, куда путь ему должен быть заказан совершенно точно, хотя отчего-то любые преграды не могли сдержать напористого тёплого ветра. И Мин И становилось страшно. Потому что Повелитель Ветров со своей стихией давным давно сроднился и всё вокруг него иногда закручивалось в бурю слишком быстро. И сам он, разумеется, был посреди ока этой самой бури. Но об этом — потом. Сейчас — они взлетают над землёй и в несколько шагов проходят то, что у кого-то иного заняло бы несколько часов — Повелитель Ветров тянется к празднику и чужому веселью, словно мотылёк тянется к огню фонаря, и вот они в пёстрой людской толпе, окутанные запахом сладостей, благовоний и весны. Запахом человеческого счастья. Мин И уже и позабыл, как этому счастью следует пахнуть, так что, ведомый чужой рукой, всё равно чувствует себя несколько потерянно где-то под маской непроницаемого спокойствия. Они смотрят уличные представления, пробуют сладости местных торговцев, зажигают фонари и Мин И всё равно чувствует некую пустоту. В груди скребётся, ворочается что-то мутное и даже не злое, не ненавидящее — тоскливое. Поэтому всё дальнейшее пребывание в деревне, названия которой он даже не помнит, сливается для него в одно пресное марево однообразных лиц и действий. Мин И настолько уходит в себя, что послушно позволяет увести себя куда-то дальше, и лишь оглянувшись понимает, что они снова среди цветущих крон. Ши Цинсюань снова отчего-то молчалив, безропотно позволяя ему вытащить свою руку из плена чужих ладоней и отойти куда-то под древесную тень. Каким бы хорошим актёром не был Мин И, — а актёром ли он был сегодня? — он устал. Так что они оба замирают среди полосующих землю теней, каждый по-своему любуясь на раскинувшееся перед ними празднество жизни. Мин И ловит себя на том, что улыбается сам. В молчании, перемежаемом шелестом ветра и далёкими перекличками птиц, они проводят достаточно времени, чтобы немного разбрестись меж стволов. Ши Цинсюань всё ещё непривычно задумчив, но Мин И решает подумать над этим позже, когда неожиданно появившееся умиротворение его снова покинет. Он находит взглядом Повелителя Ветра, стоящего к нему спиной всего в десятке шагов, и подходит не раздумывая, собираясь что-то спросить. Это что-то вылетает у него из головы, когда Цинсюань неожиданно окликает его: — Мин-сюн!.. — и замолкает. Мастер Земли коротко хмурится, чувствуя, как плавно заполняет его недоумение, так что замирает, не дойдя до собеседника пары шагов. Это несколько настораживает. Всё это. Цинсюань как-то странно выдыхает, словно чувствуя неловкость за что-то, и, неожиданно обернувшись к Повелителю Земли, чуть ли не всовывает ему в руки осыпающуюся цветками шершавую ветвь, которую Мин И берёт в руки лишь для того, чтобы та не впечаталась ему в грудь — Повелитель Ветров «вручает» её с непривычным для себя напором, несколько нервозно замирая. Ветвь персика. Мин И чувствует, как лицо застывает маской сложной эмоции то ли раздражения, то ли смущения, то ли растерянности. Ветвь цветущего персика. Цинсюань продолжает смотреть в его застывшее лицо, задержавшись кончиками тёплых пальцев на чужих руках, придерживая эту самую ветвь, и через пару секунд неловкого молчания взрывается, как шутиха, потоком сбивчивых слов. — Мин-сюн, пожалуйста, пожалуйста, ничего такого, мне просто захотелось подарить тебе что-то цветущее!.. — слова, словно водопад, несколько ослепляют Мин И своим количеством, но к чужой торопливой речи он привычен так же, как и ко своей нынешней жизни. А вот к цветам, обвязанными пёстрыми лентами, он привычен не был никогда. И это заставляет его потеряться, смешаться, смутиться едва ли не сильнее, чем полыхает лицом сейчас его взбалмошный собеседник. Но лицо его, разумеется, остаётся каменным, пока чужие слова всё звучат и звучат. — Мин-сюн, только не обижайся, ну посмотри, какие они хорошие! — чужой голос едва заметно подрагивает от волнения и, казалось бы, отчего ему волноваться так сильно. Но вот в памяти Мин И всплывает значение этих цветов и он коротко хмурится. И молчит, потому что нечего сказать. Знает ли Цинсюань о значении этих цветов? Знает ли, кому их следовало бы дарить? И это молчание, кажется, добивает Повелителя Ветров окончательно: он вдыхает полной грудью и одним шагом оказывается как-то непозволительно и невероятно близко — Мин И едва успевает отвести занятую руку в сторону. Веточка жалобно шелестит, роняя пару цветков, а Цинсюань прижимается к нему до боли, обхватывая словно судорогой сведёнными руками его спину так, словно это — не руки, это — железные обручи. Загнанное дыхание его прокрадывается за ворот ханьфу, потому что чужое лицо вжимается практически в шею Мин И, застывшего статуей самому себе. — Пожалуйста. Голос звучит глухо, тоскливо, болезненно, заставляя непонимающе хмуриться и неловко касаться чужой спины свободной рукой — Мин И доводилось утешать Повелителя Ветров ранее, но ранее он хотя бы знал причину неожиданного расстройства. — Пожалуйста. Ши Цинсюань слишком переменчив, чтобы поспеть за ним, но всё-таки переменчивость для ветра естественна, так почему бы не быть ей естественной для человека. Мин И вдыхает глубже, ожидая ответа на свой немой вопрос. — Пожалуйста, не смотри на меня так, будто ненавидишь. Вот оно что. Мин И надеется, что его тело не выдало его ни дрожью, ни излишним напряжением. Он заметил. Он заметил то, что заметить не должен был: Мастер Земли — актёр, которому нет равных, но даже он не всегда может сдержать себя, если думает, что на него не смотрят. Если верит в это. Иногда Мин И верил и позволял себе самую крохотную, но такую сладкую малость — позволять своему взгляду не быть спокойным. Не отгонять от себя клубы едкой ядовитой и застарелой злости, что поднималась в нём как кобра, стоило ему только чуть поворошить тлеющие угли меж собственных рёбер. Ши Цинсюань не должен был этого заметить — такое Мин И позволял себе едва ли раз в год. Но он заметил и последствия этого следовало.. устранить. Мин И облизывает пересохшие внезапно губы и роняет почти равнодушное: — Я тебя не ненавижу. И с ужасом, с искренним тихим ужасом понимает, что не чувствует в своих словах лжи. Он не ненавидит Ши Цинсюаня. Он ненавидит воспоминания о том, что пришлось пережить. Это меняло, если честно, не многое. Но меняло же, верно? Мин И пытается отстраниться, отодвинуться подальше, ведь, как подсказывал ему шепоток иррационального страха — не ощущая чужого тепла он не выдаст своих секретов. И вроде как у него почти получается. Вот только ладони его, с зажатой в них веточкой, отчего-то оказываются в ладонях чужих. Это не пугает, это просто.. странно. В мир, в котором живёт Мин И, в мир, скрытый толщами застоявшейся воды, это не вписывается. — А что тогда? Ши Цинсюань задаёт вопросы слишком пытливо, но Мин И не может почему-то найти ответа. Ши Цинсюань смотрит ему глаза в глаза и молчит, удерживая своими ладонями чужие. Это молчание, полное чего-то невысказанного и Мин И непонятного, горчит на губах, когда Повелитель Ветров вдыхает глубже и тянется к его лицу. И целует. «Я к тебе.. привык?» Чудовище, живущее в Мастере Земли, поймано этими самыми мягкими руками. (и, кажется, сражено окончательно)