Bite marks

Он выходил из Dean&Deluca, когда снова встретил Гермиону Грейнджер. Была суббота перед началом семестра, асфальт покрывал тонкий слой льда, он держал в руках пакет с мешочками импортного боливийского кофе, кусочками голубого стилтонского сыра и кубиками свежего желе из айвы. Она стояла перед зоомагазином в сером джемпере Общества по предотвращению жестокости к животным, ласково улыбаясь девочкам-скаутам, которые просили разрешения поиграть с щенками добермана, скачущими в огромной коробке – над ее головой развевался баннер с надписью «Возьмите Питомца», выполненной мерзким красным шрифтом Comic Sans. Он ошеломленно уставился на нее, сжав в руке ключи от своего Кайенна, и, нахер, содрогнулся. Потому что прошло шестнадцать дней с тех пор, как он в последний раз пытался с ней связаться – или убедить ее встречаться с ним, и он не знал, должен ли он теперь всегда ее избегать, или это было нормально, между прочим подойти к ней и прикинуться, что хочет взять себе добермана. Его палец сам собой нажал на кнопку на ключах. Это был почти несчастный случай. Резкий пронзительный визг его машины эхом отозвался по парковке, вызвав у щенят у ног Гермионы паническое гавканье. Она быстро оглянулась через плечо в поисках виновника, одновременно стараясь успокоить собак, и он застенчиво махнул ей рукой, когда она заметила, как он содрогается от воплей его машины. – Серьезно? – спросила она, вздергивая подбородок и глядя на ключи в его руках, почесывая одного из щенят за ухом с натренированной эффективностью. – Отключи наконец! Он повозился с кнопкой отключения. Последовавшая за этим тишина показалась странно громкой. – Извини, – сказал он, подходя к ней, заткнув левую руку в карман черного флисового худи. Он не брился с понедельника, на нем были вчерашние серые джинсы, но когда он приближался, на ее лице появилась многообещающая красная краска, и он немного высокомерно подумал, что она не так уж невосприимчива к его чарам, как ей хочется думать. – Все нормально, – резко ответила она, прижимая щенка к груди. Ее взгляд метнулся вниз, потом в сторону, потом вообще куда-то мимо него. – Они просто немного испугались. Он кивнул и собрал руки на груди. – Ага, – сказал он и откашлялся. – Они… Миленькие. Сколько им? Гермиона нахмурилась, и он не мог ее за это винить, потому что кажется, что Блейз и Дафна были правы, и он и правда невъебенно ужасен в отношениях с девчонками. «Они миленькие». «Миленькие». Еб твою мать, да ему надо нарядиться в форму и присоединиться к отряду герлскаутов, которые только что ушли. – Девять недель, – ответила она, качая головой. – Э-э… Что ты тут делаешь, Драко? Он приподнял белый бумажный пакет. – Учебные принадлежности. – Кофе? – догадалась она. – И сыр. Щенок приподнялся, облизывая ее щеки. – Сыр, – настороженно сказала Гермиона. – Сыр – учебная принадлежность. – Ага, и закуски к сыру тоже. Она кивнула. – Ты ненормальный, – сказала она слабым голосом. Он послал ей хитрую полуулыбку, которая ее явно задела, что было просто восхитительно. – Сдается мне, ты придушишь эту псину, если еще плотнее ее прижмешь, – протянул он. – Ну и вот. Сама понимаешь. Никто не идеален, а? Она немедленно ослабила хватку на щенке и отвернулась, чтобы положить его в коробку. Некоторое время она возилась там с чем-то, что он не видел. Ее поза была очевидно напряжена. – Хорошо, – сказала она, все еще стоя спиной к нему. – Уверена, у тебя полно дел… – Да вообще-то нет. – …надо зарегистрироваться на лекции… – Ага, сделал это в ноябре. –… потусить со школьными друзьями… – Если честно, меня от них уже тошнит. – … заняться домашними хлопотами… – Не, кроме припасов ничего. – …постирать белье… – Домработница. – …упаковаться… – И на это кое-кого нанял. – …купить учебники… – Интернет. – …я честно стараюсь быть милой, но, слушай, нам больше не о чем говорить, так что можешь ты просто, ну знаешь, свалить? Пожалуйста? Он замер, услышав «пожалуйста», и до него дошло, что, может быть, он все время все понимал неправильно – может, он и правда ей не нравится. Может быть, он, сам того не понимая, играет роль лепечущего Маркуса при не очень стервозной Панси, с самой рождественской вечеринки, где он спас ее от омелы и, блин нафиг, получил от нее «благодарственную дрочку»? Такое вообще бывает, кстати? – Да, я могу свалить, – медленно ответил он. – Просто… Мне не кажется, что нам действительно не о чем говорить, понимаешь? Она наклонилась, чтобы погладить другого щенка, и он склонил голову, оглядывая ее четко очерченную задницу; он не пялился, но и не сказать, что он «не пялился», между маньячеством и просто пользованием моментом проходит тонкая линия, и ему плевать, что он как раз по ней прошел. – Ты прав, – сказала она, выпрямляясь и оборачиваясь к нему. – Это не так. Нам о многом надо поговорить, просто… Я не хочу об этом говорить. Он облизал губы. – Разве это не я должен избегать этого разговора? – с любопытством спросил он. – Ну, знаешь, потому что… Ее лицо потемнело. – Почему? – резко прервала она его. – Потому что я девчонка, а значит, эмоционально неспособна оценить преимущества секса без обязательств? Так, да? Господом клянусь, эти абсурдные двойные стандарты, которые приходится преодолевать женщинами относительно того, что они могут и не могут делать со своими телами, рискуя при этом… прослыть шлюхами… – Что? Нет, я не это имел… – слабо запротестовал он. – … и ради чего, чтобы я оказалась достаточно хороша для какого-то… какого-то ублюдка-бывшего-члена-братства-а-ныне-банкира, который согласится в итоге жениться на мне? Два с половиной ребенка, белая изгородь в пригороде, настоящая мечта, но все это только если моя девственная плева сама собой назад склеится в обмен на каждый сделанный мной минет… – Я правда не это имел… – … это отвратительная объектификация сексуальной идентичности, словно мы какие-то… покемоны или что-то вроде того, нас надо заловить, и тройная доза очков за гибкую блондинку-девственницу, которая умеет глотать, не… – Да нет же! Что ты… Я имел в виду… Я имел в виду, что должен избегать этого разговора из-за Поттера! – наконец сумел шепотом проорать Драко, уронив позабытую сумку с продуктами и раздраженно шагнув вперед. Она сморщила нос. – Прошу прощения? Он фыркнул. – Из-за моей… нашей этой фигней с враждой! – объяснил Драко, взмахнув руками. – Ты его лучшая подруга! Он, наверное, с ума сходит, защищая тебя, а когда он в последний раз меня вживую видел, я спустил его с винтовой лестницы! Железной, кстати! И прежде чем ты затянешь очередную тираду, что «сама можешь о себе позаботиться» и тебе не нужно, чтобы он вмешивался, я скажу, я имею в виду… Слушай, двое из моих лучших друзей – девчонки, ясно, и я, блядь, девяносто процентов времени их, нахрен, боюсь, потому что они жуткие и коварные, но я, блядь, перееду Поттера на фуре, если он хотя бы взглянет в их сторону, не то что, ну, что у нас с тобой было. Тут вопрос не в поле, не в твоем и не в моем, или… да хрен с ним, тут вопрос в том как я их люблю и как нахрен ненавижу Поттера, так что я на все пойду, и предполагаю, он тоже, ради тебя. И меня. Ясно? Она некоторое время смотрела на него, раскрыв рот, долго-долго, а потом резко захлопнула. Выражение ее лица смягчилось, потом напряглось, потом по ее лицу пробежали сомнение, и страх, и раздражение, и принятие, и… Это не должно было быть привлекательно. И не было. Вообще. Но мать вашу, она все равно самая хорошенькая девчонка, что он встречал. – Черт возьми, – сказала она, совсем как тогда, на рождественской вечеринке. Что? – Что? – настороженно спросил он, в основном потому, что в прошлый раз это сработало. Она снова вздохнула. – Это ничего не значит, – сказала она, преодолев расстояние между ними и покрутив в пальцах черные шнурки его худи. – Я не хочу с тобой встречаться. У меня нет времени на отношения. Это… Это несерьезно. У нас с тобой несерьезно. Никто не должен узнать, чем мы занимаемся, особенно… Особенно Гарри. Он усмехнулся. – И чем же мы занимаемся, принцесса? Она положила руки ему на грудь, нахмурилась, глядя на него, и он удивился, какая же она маленькая, ее макушка едва доставала до его подбородка. Но это ей подходило, вдруг подумал он – ему нравилось, что она такая маленькая, женственная и хрупкая снаружи, нравится, что она резкая, острая и непредсказуемая внутри – непредсказуемая до такой степени, что это его нервировало, и ему хотелось, чтобы она осталась с ним. – Ты ненормальный, – выдавила она, повторяя свои недавние слова. Он обернул руки вокруг ее талии, прижал ее тело к своему, положил руки ей на бедра, сжал, чтобы посмотреть, как она ахнет, прогнется в спине, прижмется крепче… – Ага, – торжественно согласился он. – Так и есть. (14:00) эй (14:02) чего надо (14:02) я на занятии (14:02) угадай что (14:03) нет (14:03) ну давай (14:03) одна попытка (14:04) нет (14:05) я занимаюсь (14:05) пиздишь (14:05) ставлю пятьдесят баксов ты даже не знаешь на каком уроке сидишь (14:07) пошел нахер (14:07) да угадай бля (14:07) НЕТ (14:08) пожалуйста (14:08) я тебе отплачу и пойду на следующей неделе с маркусом на матч (14:09) знаешь мы с тобой не взаимозаменяемы (14:09) до него дойдет что меня нет (14:09) особенно когда придется надевать ГРЕБАНУЮ МАЙКУ НА ЗАКАЗ которую он мне купил (14:10) почему он думает что я люблю баскетбол (14:10) да не он не покупал (14:10) не покупал же? (14:10) это потому что я черный? (14:10) стой (14:11) мне надо это увидеть (14:15) о боже мой (14:15) знаю братан (14:15) я как бы обожаю этого чувака (14:16) но (14:17) о боже мой (14:17) иногда мне бы хотелось, чтобы он не был таким ранимым (14:17) слушай ты ее видел (14:17) майку (14:18) ? (14:18) не (14:18) а что (14:18) да ничего (14:18) Z-BONE (14:20) пожалуйста скажи что это твоя тупая шутка (14:20) бля это нечто (14:20) z-bone (14:20) это просто охуеть (14:20) ну ты и скотина (14:20) я почти отвлекся от того что ты так и не угадал (14:21) ты так бесишь когда в хорошем настроении (14:22) ну угадай z-bone (14:23) не знаю (14:23) тебе опять подрочили (14:23) ха (14:23) вообще-то уже кое-что получше (14:23) но (14:23) нет (14:23) неправильно (14:24) ты наконец-то внес Поттера в черный список всех авиакомпаний? (14:25) уф (14:25) нет (14:26) департаментом авиации управляют натуральные фашисты (14:26) вряд ли (14:28) короче (14:28) z-bone (14:28) вот что ты не угадал (14:29) серьезно прекрати меня так называть (14:30) так вот (14:30) я скажу снейпу ты давал маркусу витамикс (14:30) СЕГОДНЯ ГЕЙСКИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК (14:30) ох блять (14:30) и знаешь что это значит (14:31) ЗНАЕШЬ БЛЕЙЗ (14:31) почему я вообще с тобой дружу (14:32) КОНЕЧНО ЗНАЕШЬ (14:32) нет (14:32) ЭТО ЗНАЧИТ ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ НАКОНЕЦ ПОПРОБОВАТЬ ЭТУ СВОЮ ГЕЙСКУЮ ФИГНЮ С ТЕО (14:32) хватит (14:32) #гейскийпонедельник (14:32) серьезно (14:32) #тлейз (14:33) блин братан (14:33) #блео (14:33) нет (14:33) ДА (14:35) не знаю чего ты тянешь (14:36) дафна согласна (14:39) как бы (14:39) В НАТУРЕ согласна (14:39) с ней даже разговаривать неудобно она так согласна (14:44) короче (14:46) бля что такое матлаб (14:47) и откуда у нас вообще инженерный факультет (14:49) ? (14:50) ты идиот (14:51) вот почему нельзя накуриваться с винсом и грегом перед тем как идти регистрироваться на занятия (14:51) z-bone (14:52) ага (14:53) это был неверный ход (14:54) и ты мне должен пятьдесят баксов (14:54) придурок (14:54) я нахрен знал что ты не знал где ты сидишь Прошло время. Драко с готовностью согласился на странные правила Гермионы касательно отношений – и одним из них было то, чтобы никогда, никогда, никогда не называть их отношениями, потому что «это несерьезно, Драко», и «у меня нет на это времени, Драко», и «Гарри тебя кастрирует, Драко» – и она уже начала распоряжаться его спальней, как второй библиотекой-черточка-складом, потому что она держит там огромную груду книг, которую вечно с собой таскает. Ей не нравились публичные проявления чувств, она часто отказывалась, когда он предлагал заплатить за ужин, и она не подписывалась ни на один из его аккаунтов в соцсетях, на случай, если Поттер вдруг заметит и закатит скандал. Драко иногда удивлялся, почему он не оскорблен подобным отношением к нему – к ним, – но осознал к концу января, понял, понял, почему она так настроена хранить все где-то между легким и поверхностным, потому что он сам не уверен, как бы все это назвал, назвал бы их, если бы она позволила ему попытаться. Все это сбивало с толку. Она сбивала с толку. Она яростно отрицала, что была его девушкой, но не прекращала делать все эти вещи, которые он узнавал по ромкомам, которые его заставляла смотреть Панси, все эти, ну такие, «девушковые» вещи. Она заменила органическое арахисовое масло Драко на что-то в глиняном горшке, что-то зернистое, политкорректное и мерзкое с фермерского рынка. Она установила на кухне уродское синее пластиковое мусорное ведро, когда заметила полные мешки пивных банок в углу гостиной. Она лениво целовала его в щеку, и шею, и в лоб, когда по утрам звенел ее будильник – куда раньше, чем ей надо было вставать, но ее неврозы одновременно разные и одинаково настойчивые, так что он перестал жаловаться где-то в начале февраля, – она вычитывала его работу по современному политическому символизму в изображении инцестуальных отношений в сериале «Игра престолов» – «ты определенно Старк» – ласково сказал он ей – «вся эта херня про смерть прежде бесчестья» – и она начала сортировать его грязное белье, когда увидела однажды, как он скрутил в ком вишневую футболку от Lacoste с белыми носками и майкой и закинул в стиральную машину. Он впервые сделал ей кунилингус на день Святого Валентина – она твердо отказалась от серебряного ожерелья с сапфиром, которое он подарил ей в веганском стейк-хаузе, и он был в бешенстве и, может быть, немного взвинчен, потому что никакой соли в мире не хватит, чтобы жареный сыр и горох хоть чем-то напоминали то, что он хочет есть, и он испытывал какое-то пугающее удовлетворение в том, как она кончала снова, и снова, и снова от его зубов на ее клиторе и пальцев в ее вагине. И это было… Ничего. Он мог признаться, пусть только самому себе, что в их сексе была странная, почти соревновательная черта: всегда агрессивно, всегда выматывающе, всегда наполненное чем-то сложным и таинственным, отчего его кровь бежала быстро, горячо, яростно по венам, потому что она красивая, да, красивая, и завораживающая, и умная, такая умная, но еще она так, нахрен, раздражает. Она как завороженная смотрит Daily Show, и оставляет в освобожденных для нее шкафчиках столько фланелевых рубашек, и она ведет блог, который в основном состоит из мемов про кошек и шуток про французского премьер-министра. Она слушает мерзкие андерграундные инди-группы, ее любимый фильм то ли «Апокалипсис сегодня», то ли «Титаник», она преданно посещает все матчи Поттера по футболу, хотя и ненавидит организованный спорт и то, что он воплощает собой в культурно-социальном аспекте. Все это загадочно. Она загадочна. Драко удивлялся, что именно в ней заставляло вести себя как влюбленного идиота – ему бы хотелось прикинуться, что его заинтересованность исключительно физическая, беспомощная химическая реакция на ее ноги, или задницу, или глаза, или нежность кожи под губами, или то, как сжимается ее вагина вокруг его члена. Так было бы легче, думал он, если бы их не-отношения-но-как-бы-отношения были только из-за секса. Тогда он мог бы справиться с ее нервным, напряженным старанием сбежать каждый раз, когда он говорит о других ее друзьях – семейке высоких, противных рыжеволосых чуваков, которых он никогда не встречал, – и ее отчаянные попытки сменить тему, когда он заговаривал о ее планах на лето – подработать в приемной у ее родителей в Александрии, - и ее рефлекторную раздражительность, когда он заговаривал о Поттере, и что Поттер обязательно рано или поздно все узнает о Драко и Гермионе и их не-отношениях-которые-все-равно-отношения. Он бы справился, если бы все это был только секс. Но это не так. Это не только секс, и это большая гребаная проблема. В апреле он удивил ее билетами на Ибицу, где они могли провести восхитительные наполненные сексом весенние каникулы – и она прикусила губу (еще один его криптонит, блядь), а потом сухо проинформировала его, что уже подписалась на проект «Доступного Жилья» в Алабаме. Он сам не понял, как это вышло – наверняка с помощью бесстыдных манипуляций, обидок и гребаной магии, однозначно, – но в итоге он оказался с ней на одной твердой кровати в гребаном мотеле у аэропорта, и он заработал долбаные мозоли на руках, пока махал инструментами и таскал огромные кучи досок. Честно, это того не стоило – все эти солнечные ожоги и занозы, что он заработал – не стоило, пока однажды он не посмотрел на собственное отражение в ярком новом стеклопакете, что устанавливал, и не поймал ее взгляд, когда она пялилась на него, когда думала, что он не видит, – взгляд такой нежный и жаждущий, что это ему было как удар по почкам, потому что он захотел большего. Это было опасно. Она была опасна. В середине мая у них случилась Серьезная Ссора: веселая официантка средних лет в динере возле кампуса, где подают знаменитые французские тосты и голандез, назвала Гермиону его девушкой, когда выписывала счет, и Драко не озаботился ее поправить, потому что вываливать всем, что за странные и нелепые у него с Гермионой не-отношения-которые-вообще-то-отношения, было тупо, честно, особенно когда дело касалось людей, перед которыми им не было нужды оправдываться. Так что да – он просто улыбнулся, достал из бумажника две двадцатки и не заметил, как Гермиона замолчала, пока они не сели в машину, и он не включил кондиционер, и не потянулся, сам того не замечая, к ее руке, и она – она отстранилась, что было странно, а потом следующие пятнадцать минут были наполнены бесконечными «мы же договорились, Драко», и «ты должен был что-то сказать, Драко», и «перестань думать, что это то, чем не является, Драко», и это было самым ужасным, самым отвратительным сигналом, что пора все понять, потому что «я не понимаю, что тут такого, Гермиона», и «ты и сама могла все сказать, Гермиона», и «ну уж извини, что мысль о том, чтобы быть моей девушкой, так ранит твою манию величия, Гермиона»… Они не разговаривали две недели. Он хотел все исправить, исправить все между ними, хотел извиниться, пусть даже не веря в это, хотел бегать за ней, как бегал месяцами с того вечера, как они встретились, когда она вылила на него кофе и украла его разум, силу воли и его равновесие, но, блядь, он не тупой. Он не может все исправить, не может извиниться, и он устал, нахрен, за ней гоняться. Может быть, горько подумал он, это она должна попытаться все исправить, она должна извиниться. Но она этого не сделала, конечно, но в конце месяца заявилась к нему со своими учебниками, папкой, полной разноцветных записей и кривой, несчастной полуулыбкой на лице, отчего он задумался, не скучала ли она по нему так же, как он скучал по ней. Он поколебался, прежде чем впустить ее в свою комнату, и он смотрел, как она виновато дергала край наволочки – ее наволочки, на ее стороне кровати, ее, ее, ее, потому что она выцарапала себе место в его жизни, которое он, нахрен, считал пустым, когда ее нет, и он не знал, как сказать ей это, не знал, как объяснить, как его чувства к ней вырвались из-под контроля, но потом он подошел к ней, поднял ее на ноги и поцеловал, и никто из них об этом не сказал и слова, и ему не было дела до разговоров, только не сейчас, когда ему было что еще доказать, о чем еще напомнить. Он загнул ее над комодом, задрал ее сарафан, трахнул ее сзади – «не закрывай глаза», - бормотал он – «зеркало перед тобой, смотри на себя, смотри, как ты кончаешь, вот так» - и он мог с точностью назвать момент, когда до нее дошло, что именно он делает – на что именно заставляет ее смотреть. Это больно. Она делала ему больно. И когда в июне начались экзамены, он уверен, что она перестала спать – она выпила весь его боливийский кофе, приканчивала упаковку за упаковкой Ред Булла с такой скоростью, что это начинало пугать, и иногда начинала рыдать, когда он осторожно вел ее к постели, или к дивану, или к флакону снотворного, мать вашу. Она уснула у него на груди в ночь перед дебатами по экономической политике, и проснулась в луже своей слюны, красная, и встревоженная, и нервная, и что-то в том, как дрожали ее пальцы, когда она застегивала молнию своей юбки-карандаш, напомнило ему о рождественской вечеринке, ее безумную панику под омелой – и он поцеловал ее на прощание, помучился на собственном экзамене по международным отношениям и решил удивить ее, притащив эти мерзкие пирожки из фасолевой пасты, чтобы угостить после дебатов. Вот только когда он пришел, она еще не закончила, и снаружи было охрененно жарко, жарко и душно, и ужасно, так что он прокрался в лекционный зал, чтобы на нее посмотреть, надеясь, что она доведет оппонента до слез – она всегда возбуждалась и хотела секса, когда побеждала, и он, нахрен, всегда за – но этого не случилось. Нет. Его брови поднимались все выше, и выше, и выше, и его руки крепко сжались на коробке с японской выпечкой, и он не мог ничего, кроме как смотреть, как Гермиона разваливается на части. «Страх сцены», – цинично подумал он. «Страх толпы – страх единоличного внимания, обращенного на тебя – страх публичных выступлений. Провалила свой псевдосуд. Начала задыхаться, когда на нее налетела толпа девчонок из сестринства. Усугубленный стрессом и бессонницей, вызванный нервами, и тревогой, и…» Он выскочил из зала и прислонился к стене у дверей, и задумался, что делать с этим кусочком пазла в его не-отношениях-которые-вполне-себе-отношения с Гермионой. Она ему не признавалась, не открывалась добровольно относительно своих тревог, и это привело его к мысли, что тут была какая-то История, может быть, что-то из ее Прошлого, и он будет идиотом, если заставит ее делиться с ним ею, прежде чем она будет готова. В конце концов, он сын политика, он понимает тайны, понимает, почему эмоции надо держать на крючке, понимает ценность системы сдержек и противовесов, проявления силы и сокрытия слабостей. Так что. Нет. Он не настаивал, не на этом. А вот насчет другого. Насчет отношений. Тут он будет настаивать, внезапно решил он. Потому что это важно. Она важна. (03:22) короче (03:22) ты заметил как я весь семестр пропадал (03:23) че (03:24) и как я всегда занят когда ты приходишь (03:25) так что тебе приходилось зависать с тео или маркусом или винсом или грегом (03:25) э (03:25) ну (03:25) да (03:25) херово братан (03:25) ну (03:26) на это есть причина (03:26) я знаю (03:26) ты трахаешь девчонку с дрочкой (03:26) наверное (03:27) в восьмом классе ты был бы так собой горд (03:28) пошел нахуй (03:28) не (03:28) вот тео бы мне нахуй (03:28) …и дафну (03:28) НАКОНЕЦТО (03:29) ага (03:29) наконец-то (03:33) я хочу ее с вами познакомить (03:33) твою девчонку? (03:33) ты же говорил это не серьезно (03:34) ? (03:34) и не было (03:34) да и нет (03:34) технически (03:34) но ДОЛЖНО БЫТЬ (03:34) о боже (03:34) и она это ЗНАЕТ (03:35) стопудово не знает (03:35) она просто такая нахер упрямая (03:35) драко (03:35) так что я беру дело в свои руки (03:35) не надо (03:36) и так как она считает мою преданность вам милой (03:38) преданность? (03:39) че за херня? (03:39) то она прям обомлеет когда увидит нас всех вместе (03:39) посреди всей этой дружбы (03:40) и все такое (03:40) братан (03:40) не надо (03:41) это отличный план (03:41) это хуевый план (03:42) мне просто надо придумать как обезвредить панси (03:42) о господи помилуй (03:42) сам знаешь она в начале бывает чересчур (03:43) все выйдет не так как ты думаешь (03:43) и мне надо найти поттеру гребаную подружку (03:43) братан (03:44) он оказывается прежнюю бросил (03:44) и он самый прилипчивый лучший друг в мире (03:44) ты сам понимаешь что несешь (03:45) о боже (03:46) не надо (03:47) как ты думаешь панси на него западет (03:48) ты опять бросаешь панси под мужиков (03:48) будет отлично если западет (03:48) у ее бати столько ружей (03:49) это будет лучшее лето в моей жизни (03:49) я нахер В ВОСТОРГЕ (03:50) о нет В последний день июня Драко пригласил Гермиону на ежегодную вечеринку Дафны в честь Четвертого Июля. Как оказалось, это была колоссальная, нахуй, ошибка.