Шрамы.

— То есть, мы теперь в телах друг друга? — Юнги приподнял бровь и внимательно посмотрел на Чимина. То есть на себя. Точнее, он видел свое лицо, а чувствовал Чимина. И это ему не давало покоя: он не мог видеть тех эмоций Чимина, на которые он способен, он не видит его огромных черных глаз, его щек и сухих губ, которые парень то и дело облизывает от волнения. Все это его пугает. А еще невероятно противно от самого себя, все-таки осознание того, что Юнги постоянно задевал Чимина, делая ему больно, скребет когтями по душе. А еще эти шрамы на теле.. Это очень страшно, на самом деле, и он понял, что рубцы эти далеко не от ножей и лезвий, а от своей бессердечности. Сейчас, смотря на Чимина и чувствуя, как руки дико ноют и кровоточатся, он старается не показывать жалости к парню, потому что знает, как он мучался все время. Стыдно, очень стыдно, хотя немного и не понятно, почему. Точнее, наоборот: все предельно ясно. — Но вам придется жить чужими жизнями, вы понимаете? Вам надо научиться изображать друг друга, чтобы никто ничего не заподозрил. Это, как минимум, странно. — Тэхен обводил пальцами узор на белой простыни, сидя рядом с Чимином и думая обо всем. —А как максимум, нас примут за психов, ты угараешь, блять? — Стараясь не грубить как раньше, Юнги изредка лишь вставлял слова, держа язык за зубами по возможности дольше. — Я не знаю, что делать, — Пак уронил голову и тихо заплакал, стараясь не выдавать себя с потрохами. — Снимать штаны и бегать, — ответил Юн и лег на койку, укрываясь одеялом. — Нам все снится, так что пиздуйте спать, завтра все встанет на свои места. Он перевернулся спиной к ребятам и засопел, больше не желая продолжать разговор. — Но сейчас только полдень.. — Мне все равно. Тэхен скоро ушел домой, пытаясь все обдумать, Юнги старался не смотреть на юношу рядом, а Чимин и не сопротивлялся. Сам тоже не начинал разговор, лишь молчал и долго ночью смотрел в чужую спину, что дергалась безшумно. И тогда Пак понял, что шрамы вновь прорезаются, и Юну невероятно больно чувствовать это, но помочь ему он никак не мог, поэтому просто глядел на расплывающиеся по белоснежной ткани мокрые красные пятна, к которым он так привык.

***

Больница – это место концентрации смерти и страданий. Да и вообще, мало ли таких мест на земле? Что дома лежать, глядя в потолок и думая о смерти, что в парке на скамейке, что на больничной койке. Их объединяет одно: ожидание слов врача пациентами – вынесет приговор или даст надежду? Засыплет терминами, за которыми не разобрать реальности, переведет разговор на другую тему, уйдет от прямого ответа, напугает всеми возможными осложнениями или ответит правдиво, ясно и с сочувствием? Хотя какое тут нахер сочувствие, Чимин давно уже знает, что умрет. Сочувствию не учат в медицинских вузах, как и тому, как сказать человеку, что он скоро умрет. Поэтому нет страшнее места, чем больничная палата. И на самом деле не важно, удобна ли эта палата, кровать или тумбочка возле нее, до которой нельзя дотянуться. Да, смерть пугает близких умирающего не меньше, чем его самого. Ровно как и у них: хоть Чимин и не признается Тэхену, что ему тоже страшно, но он это чувствует. Потому желание забыть, отгородиться совершенно естественно. Так какой же главный вопрос в жизни человека? Я умру? Чимин умрет? Он уже не помнит, кто ему сказал это, но чужие слова запомнил надолго и суть уловил: когда на руках не останется места для новых шрамов, это все перейдет на грудь — там недалеко и от сердца. Поэтому, глядя на свои изуродованные конечности, он с ужасом ждал, когда боль станет проявляться в районе груди, но судьба с ним шутила, и он нередко пугался, когда чувствовал, что что-то не так. А сейчас уже час ночи, и эта ночь последняя в больнице. Лежа на спине, парень трогал нетронутые жизнью руки и старался думать о завтрашней выписки и что вообще делать после всего этого. А еще он пока не осозновал, что теперь под угрозой смерти совсем не он.