Я дождусь...

Я не сомкнула глаз в эту ночь. Мунисэ, утомленная нашей беготней и состраданием к моим слезам, свернулась калачиком под тонким покрывалом на кровати. В голове пролетела вся моя коротенькая и такая сумбурная изломанная жизнь. Столько всего случилось за эти два года с того момента, как я сбежала с собственной свадьбы. Когда я там, у дверей гостиницы, повернулась к Кямрану и увидела его глаза, я… задохнулась от невероятного всепоглощающего чувства. В глазах потемнело, и я подняла руку, запрещая ко мне подходить, иначе просто не удержалась бы, кинулась в его объятия. Любовь к нему жила в моей душе, но я и не подозревала, насколько она была сильной. Я надеялась, что за эти бесконечные долгие месяцы смогла хоть немного затушить жар этой любви. Но нет… Кажется, я полюбила его еще сильней, если такое только возможно. Потом мы с Мунисэ поднялись вновь в свою комнату. Кямран бросился за нами и, стоя за дверью, умолял поговорить с ним. Он рассказал о том, как страдают мои дядя и тётя, как они состарились раньше времени из-за моего поступка, как горюет без меня сестра Мюжгян, а я рыдала всё сильнее. Мунисэ, подойдя к двери, сказала, что я не могу говорить, от того что плачу, и Кямран замолчал, видимо, поняв, что от меня сейчас ничего не добиться. Перед тем, как уйти, он сказал, что завтра в половине двенадцатого будет ждать нас на станции, чтобы ехать домой. Домой! Какое сладостное слово! Которое я уже второй год не могу произносить. Ведь мы с моей крошкой мечемся, как листок, подхваченный ветром. У нас нет пристанища, мы скитальцы по этой бесприютной земле. И я вновь заплакала от невозможности что-то исправить. Моя Мунисэ подбежала ко мне и поцелуями попыталась осушить слезы на моих щеках: — Сестрица! Прости его! Я же знаю, как сильно ты его любишь. Я могла лишь молча кивать, не в силах удержать слёз. Тогда Мунисэ посмотрела на меня и, запнувшись, спросила: — Сестричка, ты ведь поедешь с господином? В её нежном голоске я вдруг услышала страх. Страх, что я могу уехать без неё. Слезы моментально иссякли, и я крепко обняла мою девочку: — Милая, солнышко моё, ну, что ты, что ты! Куда я без тебя! Ни за что не оставлю мою девочку, ни за что на свете! Она была такая горячая, что согрела мои ледяные руки и улыбнулась: — Давай поспим, сестрица. Как ты рассказывала в той сказке, помнишь: утро вечера мудренее. Какая же ты разумная, моя девочка, какая мудрая. Это мне стоит поучиться у тебя, а не быть твоей опекуншей и наставницей. Я уложила Мунисэ в кровать и укрыла её покрывальцем. А сама села, прижавшись щекой к стене. За ней был он, мой любимый. И он тоже вряд ли спал сейчас. Нас разделяла лишь тоненькая перегородка. Можно было только перейти в соседнюю комнату, и я оказалась бы дома. На твоей груди, Кямран, мой дом. Твоё плечо — моя самая мягкая, самая уютная подушка. Счастье моё, любовь и душа — это ты, Кямран. Но что же мы сделали с нашей большой и чистой любовью?… Ты не смог пережить тогда мой обман о свадьбе с господином Мурадом и попал в сладкие объятия Азельи. А я не смогла простить тебя и сбежала. В никуда. В пучину бед и несчастий. Я расплатилась с судьбой своей жизнью. А как теперь вернуться в дом тётушки? После тех страшных трех дней в лапах Селима тетушка смотрела на меня как на падшую женщину и подозревала в самых чудовищных грехах. А теперь… Я была неизвестно где и неизвестно с кем. Неизвестно кому я клала свою неверную голову на колени, кого обнимала и кому отвечала на поцелуи. Я теперь совершенно точно не пара её сыну. И если она не скажет этого при встрече, потом обязательно упрекнет, когда представится возможность. Нет, Кямран, ваш дом для меня потерян навсегда. Тут Мунисэ кашлянула. Я заметила, что её знобит, и, сняв пальто, набросила сверху. Сама же так и просидела всю ночь у стены. В окна вползал серый рассвет, а я всё ещё не приняла решения, мечась от желания поехать с ним куда угодно, хоть на край света, к желанию сбежать от него куда-нибудь подальше, чтобы он никогда меня не нашел. До времени, указанного Кямраном, оставалось два часа. Два часа труднейших метаний, труднейших размышлений. Гордость боролась в груди с любовью, разрывая меня на две равные части. Я услышала, как щелкнул замок в соседней комнатке, по коридору прошли такие знакомые шаги. Я слышала, как они замерли у моей двери, а потом удалились к лестнице. Он не стал тревожить меня, предоставив принять решение самой. И я ему была благодарна за эту деликатность. Я с трудом поднялась и сквозь слёзы посмотрела из оконца вниз. Из дверей постоялого двора с чемоданом вышел Кямран, постоял, опустив голову, потом вскинул глаза на моё окно, я отпрянула, оставшись не замеченной им. Он повернулся и пошел по улице в направлении вокзала. Шагал он, еле передвигая ноги, словно на каждой висело по пудовой гире. Я заметалась по комнате в смятении: что делать? Догнать? Оставить всё как есть? Что?!!! Мунисэ снова кашлянула, потом опять, и я подошла к ней, положив ладонь на лоб и ахнула: она полыхала огнем. Я осторожно потрясла её: — Мунисэ, девочка, что ты? Что с тобой? Она приоткрыла совсем больные свои глаза: — Ах, сестричка, что-то мне совсем нездоровится. Голова так болит, и вот тут, — она положила ладошку на грудь. Я вдруг остро и сильно испугалась. Мунисэ почти никогда не болела, и её теперешнее состояние меня страшно встревожило. И я вдруг в одно мгновение приняла решение. Усадив Мунисэ, лихорадочно стала собирать её. До отхода поезда оставалось чуть более получаса, а нам надо было еще добежать до вокзала. Хоть он и располагался на соседней улице, но Мунисэ совсем больна, и мне придется нести её на руках, да ещё тащить вещи. Я побросала оставшиеся немногочисленные наши пожитки в чемодан, подхватила на руки девочку и побежала вниз, потом по улице к вокзалу. Ноги так дрожали от напряжения, что я боялась уронить малышку и прижимала её к себе всё крепче. Мне показалось, что она заснула, но личико её было таким бледным. У края платформы силы меня покинули, и Мунисэ, очнувшись, попросила: — Сестричка, позволь мне стать на ноги, ты совсем измучилась. О, вон же тот господин, смотри, сестрица! Кямран, словно услышав тихий её голосок, резко обернулся к нам и кинулся со всех ног, а подбежав, подхватил Мунисэ и меня в объятия, и так застыл. Потом отклонился, взглянул на меня и шепнул: — Благодарю, любовь моя! Рядом вырос носильщик и буркнул: — Поторопиться бы надо, господин. Поезд вот-вот тронется. Кямран кивнул, сунул ему оба наши чемодана, а сам, держа Мунисэ, которую отнял у меня, второй рукой схватил мою ладошку и потянул к вагону, который был совсем рядом. Служащий поезда поклонился и распахнул перед нами двери в купе первого класса. Войдя внутрь, Кямран осторожно усадил Мунисэ, которая удивительным образом ожила и восторженными сияющими глазами осматривала обстановку купе. Потом поцеловал мне руку и… лишь посмотрел глубоким благодарным взглядом, но не стал целовать меня, чтобы не смущать перед девочкой. Я опустилась рядом с ней, приложив ладонь к её лбу. У малышки все еще был жар, и я с тревогой повернулась к Кямрану: — Посмотри пожалуйста Мунисэ, ей что-то нездоровится сегодня. С Кямрана мигом слетел романтический флёр, с которым он взирал на меня. Он наклонился к девочке и вдруг вздрогнул. Потом, выпрямившись, быстрым движением извлек из своего чемодана сверток с инструментами и лекарствами. Вытащил лопатку, повернув Мунисэ к окну, посмотрел её горло, потом прощупал лимфоузлы, потом выпрямился, склонив голову. — Чт-то? — упавшим голосом спросила я. — Да всё хорошо, — бодро ответил он, но я расслышала фальшь, пробивавшуюся сквозь эту бодрость. — Мы сейчас выпьем лекарство, и малышка немного поспит. Очень уж устала, правда, Мунисэ? — Поспать? — растерянно переспросила девочка. — А вы… вы не уйдете, не оставите меня? — Ты что, дитя моё?! — я опустилась перед ней на корточки, а Кямран вышел, чтобы принести горячей воды. — Куда я без тебя? Ты же моя отрада, частичка души. Поспи, сон лечит. А Кямран… он очень хороший доктор. Даже не представляешь, какой он врач! Он обязательно вылечит тебя, как вылечил стольких безнадежных больных, в том числе и своего отца. Его любят все… все пациенты. Вот увидишь, и ты тоже его полюбишь. Я превозносила достижения Кямрана, и из глаз Мунисэ исчез страх, поселившийся в её душе в эту ночь. Кямран в этот момент вошел в купе и услышал мои слова, губы его дрогнули в признательной улыбке. Малышка послушно выпила растворенный им в стакане порошок, потом опустила головку на свёрнутую кофту, которую я выудила из нашего чемоданчика, и мгновенно заснула. Я, выпрямившись, вцепилась в руку Кямрана и жарким шепотом крикнула: — Что с ней?! — Тише, чш-ш, — он усадил меня на диван напротив спящей девочки, сам опустился рядом, в тревоге покусывая ус. — Дело плохо, милая. Я подозреваю у Мунисэ не обычную простуду, а, к несчастью, дифтерит. Я дал лекарство, которое немного облегчит её состояние, но надо срочно колоть противодифтерийную сыворотку. Когда ходил за водой, я дал телеграмму на следующую станцию, мне должны доставить эту сыворотку. Мы сделаем уколы, надеюсь, успеем. Я в ужасе застыла от его слов, потом соскользнула с дивана и встала перед Кямраном на колени: — Кямран! Я сделаю всё, всё, что ты захочешь. Я буду тебе любовницей, наложницей, кем угодно. Только… только спаси её! Я… умоляю тебя! И я разрыдалась, вцепившись в его руки и уронив на них голову. — Фериде, что ты…, что ты такое говоришь, — растерянно бормотал он, поднимая меня с колен и усаживая рядом с собой. — Ты моя невеста, будущая жена, ведь мы обручены с тобой, и никто не расторгал нашу помолвку. Я слишком уважаю и боготворю тебя, чтобы пойти на такое, что ты… — Но я, — всхлипывая, я утирала платком слезы, — я ведь не смогу стать тебе женой. — Да отчего же?! — нахмурился он, не выпуская мою руку. Я отодвинулась, подняв к нему лицо. Потом заговорила, глядя прямо в глаза: — Ты сказал вчера, что многие месяцы искал меня, так ведь? Он кивнул настороженно. — Ты ведь нашел мои следы? — В голосе моем было отчаяние. — И слухи, сплетни обо мне тоже ведь нашел, не так ли? Я запачкана этими сплетнями Кямран, — с горечью продолжала я. — И я… я слишком люблю всю вашу семью, чтобы принести эти грязные пересуды в ваш чистый и светлый дом. — В  н а ш дом, Фериде, — в сердцах поправил он. — И это н а ш а  семья, и твоя, в том числе. Которая любит и ждет тебя. И ты не можешь настолько не доверять нашей с тобой семье. Мало ли мы пережили испытаний? Ты вспомни тот страшный год! Вспомни историю Неджмие. В каком аду она была сама и какой ад она устроила нам всем, даже подала жалобу кадию и на кого? На своих родителей! Но семья приняла её, простила все прегрешения. Она сейчас растит двух дочек: свою от Селима и дочь Мурад-бея, став ей такой сумасшедшей матерью, подарив такую любовь, что от её родной матери и сотой доли не досталось этой малышке. А Юсуф… Таким безбашенным был, диким, необузданным. А сейчас стал самым трепетным и нежным отцом и мужем. А мой отец… Сколько выпало на его долю невзгод: и болезнь, и осуждение сына на смертную казнь, и остракизм общества, и вынужденный брак с подлой Нериман, и развод с мамой. И всё это он стойко преодолел, закрыв рты всем сплетникам. Он всегда говорил: мне все равно, что скажут люди, я буду жить так, как правильно и ладно для моей семьи. И я так хочу жить, Фериде! Слышишь?! Я кивнула понуро: — Ты прав, Кямран. Именно: если это правильно для семьи. Но дело в том, что я всегда несла в семью лишь конфуз, тёте и дяде постоянно было неловко за меня перед людьми. А теперь это стократ так! Но, — я остановила его рвущееся с уст негодование, — я сделаю всё, что ты скажешь, Кямран. Если тебе понадобится, чтобы я пришла к вам в дом, я это сделаю. Пусть я считаю это неправильным, я сделаю это. Только спаси мою девочку. Спаси. Кямран, покачав головой, привлек меня к своей груди. И я покорно прильнула к нему, вдыхая его такой знакомый запах. К горлу опять подступил ком, и я едва удержалась, чтобы не разрыдаться. Выручила меня, если можно так сказать, Мунисэ: она слабо закашлялась, и я бросилась к ней. Налила из стоявшего на столике графина воды на платок и принялась обтирать её пылающий лоб. Кямран склонился следом за мной, осмотрел девочку, потом, выглянув в окно, заметил: — Скоро станция. Надеюсь, сыворотку привезут. Тогда всё будет хорошо. Главное — верь мне: я спасу Мунисэ. — С этими словами он вышел из купе, а я осталась облегчать страдания моей малышки. Спустя несколько минут поезд, пыхтя и отдуваясь, начал притормаживать и, наконец, замер на небольшой станции. Я глянула в окно и увидела, как к нашему вагону со всех ног бежит маленький человечек с небольшим свертком в руках. Видела, как на перрон выскочил Кямран, взял сверток и вновь быстро поднялся в вагон. Через минуту он стремительно вошел в купе. Следом пришел проводник с миской горячей воды. Кямран забрал воду и попросил принести нам горячего чаю. Проводник с почтительным поклоном удалился — Фериде, — попросил Кямран, — поможешь мне? Помнишь, как когда-то? — Конечно! Я расстегнула на Мунисэ кофточку и высвободила плечико, чтобы было, куда сделать укол. Она слабо застонала, но не проснулась. Кямран аккуратно сделал все процедуры, а я вновь одела и укрыла Мунисэ. Он присел рядом с ней, проверяя пульс, трогая лоб, и я встрепенулась: — Кямран, а почему ты так встревожен? Сыворотка может не подействовать? Он посмотрел на меня, замявшись, потом, видимо, решив ничего не скрывать, пояснил: — Дело в том, что я не знаю, на какой стадии болезнь. Если ты говоришь, что она заболела только под утро, то мы успели захватить болезнь на ранней стадии. Вообще вся клиническая картина свидетельствует, что именно так и происходит. Ей должно полегчать в ближайшие часы. Но после придется соблюдать постельный режим одну или две недели под наблюдением. — Но отчего ты тревожишься? Она может плохо перенести этот укол? Кямран утвердительно кивнул: — Некоторые люди скверно реагируют на лекарства. — И что …тогда случится? — Есть такая вещь, как анафилактический шок. Но, — поднял он ладонь, предупреждая мой испуганный возглас, — в нашем случае, как видишь, ничего такого. — А если такое бы случилось, что тогда?! — Я заломила руки, сдерживая рыдания. — И тогда есть выход, — он поднялся и успокаивающе положил теплые ладони мне на плечи. — В случае с дифтерийным удушьем делается такая штука…, называется трахеотомия, главное — дать пациенту дышать. Тише, ну что ты, душа моя? — он усадил меня на диванчик, ноги совсем не держали. — Доверься мне. Забыла, как это делать? — заметил невесело. — Что же, я понимаю. Но я смогу вылечить малышку, слышишь? Потом приблизил к уху губы и прошептал: — И ты родишь мне ещё одну Мунисэ, договорились? Я улыбнулась сквозь слезы, которые как по команде полились из глаз от этих его простых и бесхитростных слов. Потом мы сидели и говорили полушепотом, стараясь не разбудить девочку. Кямран рассказывал о том, что произошло дома за эти два года, о моих сёстрах, о дяде и тёте. И я с радостью узнала в подробностях, как Гюльдже тоже стала нам родной, а Неджмие — её мамой. Помявшись, Кямран рассказал и о несчастной Нериман, о смерти её малыша и её самой. В моей душе не было злости на неё, только лишь сожаление, что она так бездарно растратила свою жизнь на месть и ненависть. А могла бы посвятить себя своему ребенку. Но… Судьба. После Кямран рассказал, как искал меня все эти долгие месяцы, как метался по моему следу, теряя его и вновь находя. А потом с раскаянием поведал, как узнал, что я переезжаю с места на место с маленькой дочкой, и сначала заподозрил меня в неверности, но потом понял, что это невозможно, и теперь просил у меня прощения за то, что плохо мог подумать обо мне. Такое благородство было невероятно трогательным, и я вновь принималась всхлипывать и посетовала, что стала ужасно сентиментальной и мягкой. Что во мне совсем не осталось той Чалыкушу, которую он так полюбил. Но Кямран, подняв брови, с тихим ироничным смешком заявил, что он как-нибудь переживет потерю той, что колотила его все детство почем зря, а потом бросала в него грязью — прямо в белый костюм. А та, которую он полюбил — повзрослевшая Чалыкушу — никуда не делась. Вот она, в его объятиях. И я преисполнилась от этих его признаний такой любовью, что потянулась к его губам… Тут Мунисэ глубоко со стоном вздохнула и повернулась к стенке, прервав наш несостоявшийся поцелуй. Мы с Кямраном тут же метнулись к ней, Кямран вновь потрогал её лоб, потом аккуратно сунул два пальца за воротничок её платьица и, выпрямившись, облегченно выдохнул: — Всё, испарина! Мы успели! Он, повернувшись ко мне, счастливо рассмеялся и шепотом воскликнул: — Как хорошо, что ты приняла правильное решение догнать меня. Ты спасла малышку. — Он привлек меня в свои объятия. — Ты спасла меня. Благодарю тебя, любовь моя!