Я дождусь...

Кризис у Мунисэ миновал, но болезнь всё еще не выпускала девочку из своих когтей, терзая и изматывая. Температура вновь поднималась и падала, мучая малышку. Я ухаживала за Мунисэ до поздней ночи, потом меня отогнал от её ложа Кямран, велев прилечь и поспать. Он подложил мне свое пальто вместо подушки, а моим пальто мы укрывали Мунисэ. Я отнекивалась, пыталась отправить отдохнуть его, но он был непреклонен. Я выпила чаю, который принес услужливый проводник, проглотила несколько кусочков пирога, что купил у разносчика Кямран, и, разомлев от горячей еды, действительно рухнула в сон. Пока я бродяжила по Анатолии, сны ко мне не приходили, ночью я погружалась в беспросветную черноту, видимо, подсознательно запрещая себе видеть сны. Даже родители не приходили ко мне. Ни разу. Я так скучала, так молилась, чтобы увидеть их хоть одним глазком, но всё было напрасно: снов я не видела. А нынешней ночью вдруг они появились. Передо мной был залитый солнцем сад с ярко-зеленой травой. Мама стояла возле кустов малины и, аккуратно срывая ягоды, бросала их в маленькую корзинку на сгибе локтя. Отец прохаживался рядышком, пощелкивая стеком по натертым хромовым сапогам. Они обернулись в мою сторону, а я кинулась к ним бежать, чтобы рассказать своё чудесное приключение. «Мама! Папа! Вы знаете, что произошло? Мы встретились с Кямраном, и теперь я буду его женой!» Родители переглянулись и посмотрели на меня, мама улыбнулась, а папа остался серьёзен. «Ты напрасно оставила свой дом и своего жениха, — отвечал он без улыбки. — Ты так огорчила своих родных». Мама подняла руку, останавливая его: «Фериде, дочка, ступай в свой дом, принеси туда свет и счастье! Они тебя ждут. И мы, мы тоже ждем тебя там. Поспеши же туда! Обрети вновь семью, обрети свои корни, дай счастье всем твоим близким. Тем самым ты даруешь и нам покой и блаженство. Благословляю тебя, дитя моё». Она умоляюще посмотрела на строгого моего отца, и тот, помолчав, кивнул с короткой улыбкой: «Я тоже благословляю. Иди, дочь моя. Дома тебя все заждались!» Я резко проснулась и в первое мгновенье не могла понять, где нахожусь. Приподняла голову: Кямрана в купе не было, а Мунисэ разметалась во сне, волосы на лбу были влажными, кризис окончательно миновал. Я поднялась в тревоге, взяла со стола свой подсохший платок, смочила водой из графина и отерла осторожно лоб Мунисэ. Скрипнула, приоткрываясь, дверь уборной комнаты, и в купе вошел Кямран. Волосы и воротничок его были чуть влажными, он, видимо, выходил, чтобы умыться. При виде меня качнул головой: — Прозевал твое пробуждение. Как ты, душа моя? — он потянулся поцеловать, но я вместо губ подставила щёку. Он, помедлив, прижался губами к щеке, потом, взяв за плечи, пытливо вгляделся в глаза: — Ты жалеешь, что пришла? Что согласилась уехать? — Нет, нет, конечно, — торопливо ответила я. — Просто я… я немного отвыкла от тебя. Вчера мы… были так взволнованы, взбудоражены и поездкой, и болезнью Мунисэ. А сегодня… — А сегодня горькое похмелье, — кивнул он, в голосе послышалось сожаление. — Кямран, — я положила руку ему на плечо. — Ты неправильно всё понял. Я просто чувствую свою вину перед тобой за… всё. И пока я не смогла избавиться от этого чувства. Но я…, я невероятно благодарна тебе за Мунисэ. Он чуть отступил назад и, сведя к переносице брови, поднял протестующе руку: — Фериде! Я не приму от тебя благодарности. Не приму и твоих решений, продиктованных благодарностью. — Но что же ты примешь? — растерянно развела я руками. — Только любовь, слышишь? Только любовь. Ничего иного. Я помолчала, размышляя, как ему дать понять, что любви во мне с избытком. Ничего не придумала и кивнула: — Мне надо освежиться. А ты…, ты не спал совсем, ни минутки? — Я подремал немного, — кивнул он, не глядя на меня. Потом склонился к спящей Мунисэ и пробормотал. — Ну, вот, совсем хорошо. Сыворотка помогла. Я выскользнула в уборную, там умылась, привела себя в порядок, заплела косу и посмотрела на свое отражение. Эх, ты! Не знаешь, как дать понять Кямрану, что любишь? Чего проще: скажи ему об этом! Я тряхнула головой и решительно вошла в купе. Кямран стоял напротив окна спиной ко мне, глубоко засунув руки в карманы. На звук двери не обернулся. А я, помедлив, подошла к нему и положила ладони ему на плечи. Он вздрогнул и резко развернулся ко мне: брови сурово нахмурены, губы крепко сжаты. И я, потянувшись к нему, поцеловала его прямо в эти жёсткие губы, которые под моим поцелуем тут же стали мягкими и нежными. И он, охнув, обхватил меня руками и поцеловал серьёзно и глубоко. Мунисэ протяжно вздохнула во сне, и мы отпрянули друг от друга, но объятий не разомкнули. Он смотрел такими лучистыми глазами, словно всё солнце мира изливалось на меня, и становилось так горячо в самой серединке сердца. Потом бросил взгляд в окно и тихо улыбнулся: — Скоро Стамбул. Надо будить Мунисэ. Мы едем домой, любовь моя. Я спохватилась: — А там знают, что мы приедем? — Не-а, — хулигански усмехнулся Кямран. — Как нагрянем внезапно, вот они переполошатся! Устроим им сюрприз. Я поёжилась: — А вдруг… это будет плохой идеей? Представляю, как посмотрит на меня тётя. Кямран прищурился: — Плохой идеей было не приезжать так долго в родной дом. Он помолчал, потом глядя исподлобья выговорил: — Я хотел сообщить тебе вот что… Азелья переоформила бумаги на тебя, и особняк снова твой. Я горько усмехнулась: — Какая щедрость… — Фериде, — начал Кямран, — я скажу один раз, и больше мы не станем говорить об этом. Никогда. Между мной и этой женщиной действительно не было ничего. Я страшно напился в тот вечер, когда ты мне сказала, что выходишь замуж за Мурад-бея. Помнишь, мы ходили за новым кольцом для меня к ювелиру? Просто свое кольцо я в тот роковой вечер выбросил в озеро… Азелья явилась в наш лесной домик, когда я сидел там, на крыльце, и напивался ракы. Она ведь уже знала туда дорогу. Составила мне компанию… — слова давались Кямрану с трудом, но он упрямо продолжал. — Я в тот день мысленно распрощался с тобой. Навсегда. Потом Азелья, движимая жаждой мщения за мою якобы вину в смерти её любимой сестры, привезла меня в свой особняк. А я… Я действительно ничего не соображал тогда. И… просто свалился замертво возле неё и проспал до утра. Она же после твоего побега, чувствуя свою вину за произошедшее, рассказала, что хотела меня уверить в моей измене, чтобы отомстить. А когда узнала, что сестра лгала обо всех мужчинах, которые её любили, то призналась мне: ничего меж нами не было. Не могло быть. Я… чист перед тобой, Фериде. Я не изменял тебе. Никогда. Я глубоко вздохнула, поняв, что слушала его признание, не дыша, и опустив голову, тихо сказала: — Моей вины перед тобой тоже нет, Кямран. Меня не касались… ничьи руки и… губы. Ты мой единственный. Всегда был. Всегда будешь. Всё, что ты слышал обо мне, — я подняла голову и прямо и честно взглянула в его глаза, — это лишь слухи. Молва. Лживые сплетни. А он слушал меня с улыбкой сожаления, потом заметил: — Тебе нет нужды говорить об этом. Я знаю, что всё это ложь от первого до последнего слова. Я и не думал никогда о тебе плохого. И я заткну любого, кто косо посмеет смотреть на тебя. А то, что ты вернешься в особняк… Ведь в этом нет ничего удивительного для соседей, если тебя это беспокоит. Ты же приедешь в свой дом, всего лишь. И поверь мне: уж я смогу тебя защитить. Я ведь теперь светило медицины, — усмехнулся он, — все соседи просто боготворят меня, смотрят буквально в рот. И я сумею запечатать все злобные сплетни против нас. Тут он прищурился: — Или что, неужели трусишь? Фериде! Не узнаю тебя, неугомонная! — Неумёха, да ты меня дразнишь! — рассмеялась я вполголоса. Мне вдруг стало так легко после нашего разговора. Кямран перевел взгляд на Мунисэ и заторопился: — Так, буди малышку, а я попрошу нам чаю. В пакете еще вчерашняя лепешка есть. И он, поцеловав меня в щеку, вышел из купе, а я присела к девочке, осторожно затормошив. Она заворочалась и, не открывая глаз, простонала: — Ох, сестричка, какой мне сон снился. Словно мы сели в очень красивый поезд и ехали долго-долго. Только я сильно заболела и едва не умерла. Но меня лечил добрый доктор… Она открыла глаза, наконец, и ахнула: — Так это был не сон?! А где же… — Сейчас придет, — улыбнулась я, обнимая её. — Принесет нам чаю. И ты скоро совсем поправишься. А теперь давай собираться. Скоро мы приедем в Стамбул. Это огромный город, очень красивый. Будем жить с тобой в большом доме. Там еще живет очень много всяких разных тётушек, и они будут счастливы с тобой познакомиться. Мунисэ ойкнула с восторгом и резко села. Но тут же побледнела и опять опустилась на свернутую кофту, а я сильно перепугалась: — Ну, что ты, торопыжка. Ты вчера ещё была очень больна, а сегодня так вскакиваешь. Мы потихоньку соберемся. У нас есть время. Я отвела её умыться, после заплела ей косички, оправила платьице. Но она так была слаба, что вновь прилегла. В этот момент вернулся Кямран, а за ним проводник с чаем. Кямран отогнал меня от Мунисэ и осмотрел её: ощупал шейку, проверил горло, послушал дыхание в стетоскоп. Задумчиво погладил усы и, заметив мой напряженный взгляд, расплылся в улыбке: — Всё хорошо, мадмуазель. Мы победили. Ну, правда придется немного поболеть и полежать в постели, но совсем чуточку, хорошо? — Только чтобы меня лечил ты! — сложила умоляюще ладошки Мунисэ. — А как же! — притворно нахмурился Кямран. — Никому тебя не доверю, ты теперь главная забота моя. Фериде, чур, не ревновать, — рассмеялся он, погрозив мне пальцем, а я подбоченилась: — Да как же не ревновать? Такая красавица эта Мунисэ, такая умница-разумница! Никто с ней не сравнится! — Сестричка, — испуганно ахнула девочка. — Ты же не всерьез? — Так, дамы, — прервал нас Кямран. — Давайте-ка выпьем чаю, пока не остыл. Где у нас там лепешки? А то скоро Стамбул. Мы наскоро позавтракали. Потом Кямран велел собирать вещи. Я засуетилась, укладывая в свой чемодан пожитки и надевая на Мунисэ пальтишко, потом оделась сама, Кямран помог мне. Он тоже облачился в свое пальто, слегка измятое, и я, отняв у него щетку, что он вытащил из саквояжа, постаралась отряхнуть его и огладить, а он стоял передо мной, разведя руки в стороны и улыбался, подмигивая Мунисэ: — У твоей сестрицы работы прибавилось: еще вот и за мной ухаживать. — Ей это не в тягость! — торопливо воскликнула та. — И я ей буду помогать! Я всегда помогаю. Моя сестричка очень трудолюбивая и хватается за любую работу. А какие она умеет печь чуреки! А какое варенье делает! — Мунисэ, ты что, уж не сватаешь ли меня? — рассмеялась я, возвращая щетку Кямрану. — А что же? Где он еще найдет такую жену? — бесхитростно заявил мой чертенок, а Кямран церемонно ей поклонился, а мне подмигнул. Поезд вдруг зашипел, заскрипел тормозами и стал замедлять свой ход: приближался вокзал Стамбула.