Игра Истины: Цена вечности

      В домике стояла духота. Возду был тяжёлым, застоявшимся, пахнул старым деревом и пылью — словно стены впитали дыхание всех, кто когда-то жил здесь и умер. Пахло временем, застоявшейся сыростью, затхлостью, которую невозможно вытравить даже сквозняком. Даже паутина в углах будто застыла, пропитанная этой тишиной.       Я поймала себя на мысли: в других обстоятельствах эта комната показалась бы вполне сносной. Обычный дешёвый курортный домик — старый, но не без уюта, с резными рамами, кривыми ставнями и запахом дерева. Но сейчас мой взгляд цеплялся только за трещины, за пыль, за облезлые доски. Будто сам мозг нарочно подбирал самое тёмное и отталкивающее, подчёркивал каждую мелочь, чтобы комната казалась не жильём, а ловушкой.       Снаружи не шелохнулся ни один лист. Ни звука, ни малейшего движения ветра. Казалось, сама природа затаила дыхание вместе с нами, и это молчание давило сильнее, чем жара. По спине тонкими липкими дорожками стекал пот. Холодный и вязкий, он полз к пояснице и щекотал кожу. Но это было не только от жары. Это было напряжение. Ненависть, которая росла внутри, как яд, давила изнутри.       Мы стояли в дверях. Алёна прижимала сломанную руку к груди. Она дышала прерывисто, каждое движение отдавалось судорогой в её теле. Лицо побелело до болезненной бледности, губы дрожали, но она сжимала их, будто хотела перекусить собственное дыхание, лишь бы не застонать. В её глазах стояли слёзы, но не от жалости к себе — от злости и бессилия. Она покачивалась, тошнота подкатывала к горлу, и всё же стояла на ногах. Упрямо, из последних сил, будто падение означало бы капитуляцию.       Энви вошёл внутрь, как хозяин. Его шаги были медленными, уверенными. В руках он тащил Элриков — бесчувственные тела, волоча их за воротники, как выброшенные мешки. Пол скрипел, когда их сапоги скользили по доскам, но он двигался так легко, будто не прилагал никаких усилий. Их головы безвольно мотались, волосы путались, и на мгновение мне показалось, что они уже мертвы.       Гомункул дотащил их к стене и бросил. Тела рухнули на пол с глухим стуком и остались неподвижными, словно брошенные куклы. Я невольно задержала дыхание, и только тогда заметила, что они ещё дышат.       Он пошёл дальше, не оборачиваясь. И всё же я знала: он был уверен, что мы последуем. Мы пошли.       Дом был тесный, старый, но в его походке чувствовалось превосходство — будто он заранее знал каждый угол, каждый скрипучий пол. Сквозь щели в окнах пробивался тусклый свет — серый, пыльный, и падал на его волосы маслянистым блеском.       Я держала Алёну крепко. Её тело дрожало, как натянутая струна. Сломанная рука висела под неестественным углом, кожа побелела до синевы, пальцы на здоровой руке цеплялись за моё плечо, оставляя горячие влажные следы.       Энви уселся на подоконник, закинул ногу на ногу, словно садился на трон. Он лениво оглядывал комнату. Его взгляд скользил по стенам, по трещинам в штукатурке, по старому столу, по шкафчику с обвалившейся дверцей. Всё это он смотрел с ленцой, с презрением, как на свалку ненужных вещей.       Он перевёл взгляд на нас. Но на мне он задержался дольше всего — и не отвёл. Его глаза… густо-фиолетовые, как жидкий яд, переливающийся в сосуде. В них было слишком много жизни для мертвеца. И слишком много спокойствия для чудовища.       Гомункул медленно провёл ногтем по ладони. Будто нарочно растянул момент, смакуя его. Кожа послушно разошлась, и густая, почти чёрная кровь заструилась по пальцам. На его лице не дрогнул ни один мускул. Лишь безразличие. Лишь холод.       Он потянулся за стаканом, стоявшим на тумбе, налил в него крови и протянул Алёне. Глаза его при этом оставались на мне. — Пей. Или я помогу. Через воронку, если надо. — Голос был мягким, почти заботливым. Но эта забота была чужая, хищная, как ласка зверя перед прыжком. — У тебя ещё одна рука целая. Не жалуйся.       Алёна застыла. Губы задрожали, глаза метались, как у пойманного зверя. Она открыла рот, но слова так и не вышли. — Я не повторяю, — сказал он тихо, и в голосе сквозила угроза. — Ты полезна, пока целая. Не калека. Это вернёт твою руку. Пей — или я сломаю тебе вторую и залью сам. В его голосе не дрогнула ни одна фальшивая нота, во взгляде не было издёвки, а лицо оставалось слишком спокойным. Он говорил это так, будто верил сам. И от этого я — против воли — тоже поверила. — Просто пей, — выдохнула я, глядя ей в глаза. — Пожалуйста.       Я поднесла стакан к её губам. Она дрогнула, зажмурилась. Первый глоток — и её скрутило. Она закашлялась, захлебнулась, едва не вырвало. Энви тихо рассмеялся. — Привыкайте, девочки. Лекарства бывают горькими.       Алёна пила, всхлипывая, давясь. Я держала её, чувствуя, как дрожь проходит по её телу. Постепенно дыхание стало ровнее, плечи опустились. И тогда я увидела. Её рука медленно выпрямлялась. Как будто невидимые пальцы безжалостно вправляли кость, натягивали сухожилия, сшивали кожу. Всё происходило слишком быстро, слишком правильно, слишком чудовищно. Я хотела ощутить облегчение. Но чувствовала только ужас. — Думаешь, я лечу её из жалости? — сказал он тихо, словно только для меня. — Нет. Я чиню свою собственность.       Он склонил голову набок, прищурился: — А ты… — уголок губ дрогнул, превращая слова в издёвку, — ты будешь следующей. Только не ломайся слишком быстро. Мне любопытно, сколько ты выдержишь, прежде чем начнёшь молить меня сделать с тобой то же самое.       Воздух стал вязким, как смола. Дышать было трудно. Не от страха — от странной смеси раздражения и возбуждения, которая пробежала по телу и заставила сердце биться быстрее. Алёна обмякла и закрыла глаза. Её дыхание стало ровным. Я уложила её на кровать, поправила подушку, словно это могло хоть как-то помочь. Потом встала напротив него. — Не смей её трогать, — выдохнула я.       Он вскинул бровь, наклонился вперёд. — Повтори. — Не прикасайся к ней больше, — мой голос был слишком спокойным для происходящего. — Иначе я убью тебя.       На миг его улыбка исчезла. В глазах мелькнуло острое, опасное. — Убьёшь? — он медленно оттолкнулся от подоконника и шагнул ко мне. Как хищник, которому некуда спешить. — Ты даже себе не принадлежишь, — прошептал, склоняясь так близко, что я ощутила его дыхание. Запах был терпкий, сладковатый, обволакивающий до тошноты, и от него кружилась голова. — Хочешь проверить?       Я отпрянула. Сердце стучало в висках. Не от страха за себя. От того, что он был слишком близко. Я бросила взгляд на Алёну. Она дышала. Жива. Он уловил мой взгляд и рассмеялся. Низко. Грязно. — Вот и не ври себе. Ты не сильная. Ты — привязанный щенок. Стоит дёрнуть поводок — и поползёшь. Ради неё.       Я сжала кулаки. Захотелось ударить, но я знала: это бессмысленно. Это существо было слишком сильным. Он видел. И наслаждался. — Вот так, — прошептал Энви, делая шаг назад. — Послушная.       Его слова капали внутрь, как яд. Но вместе с отвращением я чувствовала странное притяжение. Как будто между нами натянулась нить, и чем ближе он был, тем труднее было дышать. — Люди просты, — сказал он. — Кто-то цепляется за жизнь до хрипоты, кто-то прячется за равнодушием. А кто-то уже мёртв. Просто тело ещё не в курсе.       Я подняла глаза. Лицо горело, но внутри зияла пустота. — Ты из тех, кто готов исчезнуть, лишь бы ничего не чувствовать. Ни печали, ни страха. А если исчезнешь… кто заметит? Кто? — его голос резал по сердцу. — Кроме тебя самой. Эти слова ударили в грудь. Я не нашла, что ответить. — Заткнись, — наконец не выдержала я. Голос дрожал. — Ты ничего не знаешь, ублюдок!       Я рванулась вперёд, замахнулась. Удар был вслепую. Он перехватил запястье легко, будто играл. Его пальцы обожгли кожу. Я ненавидела себя за дрожь, пробежавшую по телу. — Вот теперь ты живая, — прошептал он. — Дерись, кричи — мне плевать. Главное, что ты дышишь. Есть с чем работать.       Он отпустил руку медленно, как дрессировщик, уверенный в покорности собаки. Я отступила, дыхание сбивалось. В глазах жгло. Но вместе с унижением была злость. Живая. Настоящая.       Энви снова уселся на подоконник, облокотился на раму. Словно разговор был окончен. Но его взгляд не отпускал меня — слишком пристальный, слишком личный.       И в этот момент позади раздался стон, затем тихий скрип пола. Элрики приходили в себя. Эд зашевелился первым, попытался приподняться, но тело не слушалось. Ал подхватил его под руку и тут же заслонил собой, словно щитом. — Так, — лениво протянул Энви, будто всё происходящее было спектаклем для его развлечения, — теперь к нашим маленьким гостям.       Эд поднял голову. Его глаза сверкнули злостью, губы побелели. — Чего ты хочешь? — хрипло бросил он.       Энви усмехнулся, медленно скользя взглядом по ним, как по игрушкам. — Любопытно, — сказал он. — Какого чёрта вы оказались в этом мире? — Это не твоё дело! — сорвался Эд, голос дрогнул, но в нём звенела ярость.       Ал крепче удержал брата за плечо и заговорил сам. Его голос дрожал, но в нём звучала попытка сохранить рассудок: — Мы искали способ вернуть тела. Лаборатория №5… вывела нас на след. Ты был там. И ты всё прекрасно знаешь.       Я слушала и ничего не понимала. Лаборатория? Тела? Что за бред? Всё это звучало чуждо, как сон, который невозможно уложить в голове. — Красный камень, — протянул Энви, будто смакуя каждую букву. — Значит, у вас всё-таки вышло создать его.       Эд вздрогнул, глаза расширились. — Я… не имел права, — прошептал он, сжимая кулаки. — Но создал. — Там были люди, — мягко сказал Энви. Слишком мягко. Почти ласково. Эд побледнел. — Ты… ты знал?! — Конечно, — уголки губ Энви изогнулись в ядовитой улыбке. — Все они стали сырьём ради тела твоего брата. Великолепная цена, не находишь? — Заткнись! — выкрикнул Эд, рванувшись вперёд, но ноги его подкосились. Ал перехватил его и заслонил собой. И заговорил торопливо, словно слова вырывались через силу, рваными кусками: — Когда брат использовал Камень… перед нами распахнулись Врата. Никто из нас не знал, что за ними скрывается, и куда они могут вывести. Мы шагнули — и очутились по ту сторону. Там… всё оказалось чужим. Но вместе с тем моё тело вернулось. Три года прошли в том мире. Время тянулось мучительно: каждый день был поиском ответа, каждой ночью мы гадали, есть ли вообще путь обратно. Всё оказалось бесполезно. Без Философского Камня Врата оставались закрыты. А потом случилась вспышка. Алхимический круг, яркий свет, слишком знакомый. Мы решились — шагнули снова, надеясь, что это дорога домой. Но вместо Аместриса очутились здесь. В том же мире, только в другом городе.       Энви прищурился. Его взгляд стал острее. — Хм… значит, кто-то открыл Врата для вас, — произнёс он медленно. — Именно в это время и именно в это место. — Его улыбка стала шире, но от неё пробежал холод по коже. — Становится всё интереснее.       Я слушала, стараясь хоть что-то уложить в голове. Камень, Врата, чужие миры — всё звучало как нелепая сказка. Но если верить их словам… значит, чтобы избавиться и от них, и от этого упыря… нужно найти того, кто сможет открыть эти ваши Врата.       Я замерла. Последняя мысль сорвалась с губ вслух, резко, неожиданно. Только спустя миг до меня дошло, что я сказала это не про себя, а прямо при нём.Энви прищурился. Его улыбка медленно расползлась по лицу, обнажая что-то хищное, неприятно красивое. — «Упырь»? — повторил он, смакуя слово, словно пробуя его на вкус. — Ты уверена, что хочешь именно так меня называть?       Мой живот болезненно сжался. — Конечно, — ответила я, но голос сорвался слишком резко. — Хм, — он склонил голову набок, разглядывая меня так, будто видел насквозь. — Забавно слышать. Ты говоришь «упырь» и сама едва не кусаешь язык. Словно боишься задеть меня. — Я не боюсь, — прошипела я. — Нет? — он тихо усмехнулся. — А выглядишь так, будто больше всех боишься остаться без меня рядом.       Слова полоснули, и я почувствовала, как сердце забилось чаще.       Энви, довольный, откинулся на раму: — Так что не торопись строить планы на избавление. — Его взгляд скользнул от меня к Элрикам. — Может оказаться, что единственный, кто сможет открыть вам Врата, — это я.       Он спрыгнул с подоконника, шагнул к двери и задержался на пороге. — Когда придёт время… у меня найдётся сделка. Я помогу вам уйти. Может, даже домой. — Почему ты… — начал Эд, но Энви лишь лениво махнул рукой. — Не сейчас. Игра только начинается.       Он вышел. Дверь закрылась почти беззвучно, но в этой тишине гулко прозвучало что-то окончательное.       В комнате сразу стало легче дышать, будто тяжесть, висевшая на груди, ослабла. Но вместе с этим пришло другое — липкое ощущение, что он оставил часть себя здесь, как запах, въедающийся в ткань, как тончайшая пыль, которую невозможно вымести.       Эд сидел, стиснув зубы так, что побелели скулы. Взгляд упёрся в пол, пальцы дрожали — то ли от злости, то ли от выжатой до дна усталости. Ал держал его за плечо осторожно, как держат человека на краю, готового шагнуть вперёд не глядя; пальцы чуть вжимались, будто этим можно было вернуть вес телу и смысл словам.       Алёна лежала на кровати неподвижно, ровно дышала, но лицо оставалось бледным, почти восковым; ресницы дрожали во сне, и от этой дрожи хотелось укрыть её одеялом, хотя жара никуда не делась.       Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Я не знала, кто он такой на самом деле, не понимала, зачем ему всё это — игра, издёвки, сделки. Но догадывалась об одном: ему нравится чужая боль. Нравится ломать и наблюдать, как люди корчатся в бессилии, как рвут сами себя изнутри попытками держаться и не падать. И пока рядом есть те, кто способен страдать, он будет здесь — в дверном косяке, в тени подоконника, в отзвуке шагов за стеной. В воздухе, которым стало легче дышать — но только лёгким.       Я знала: он не оставит нас в покое. Никогда.