Люди мира сего

      Надзиратели не церемонились.       Джея подняли рывком, так что перед глазами снова поплыло. Кто-то сзади толкнул его в плечо, велел двигаться, другой уже орал на людей Брайана, прижимая одного лицом к мокрой стене. В душевой снова стало тесно от чужих тел, команд, свистков и тяжёлого дыхания. Ещё минуту назад здесь дрались за Брайана. Теперь его люди отступали с поднятыми руками, бормотали оправдания, показывали пустые ладони, пытались выглядеть случайными свидетелями чужой смерти.       Никто их не слушал.       Сантоса подняли отдельно. Ему заломили руки за спину, но он не сопротивлялся. Не дёрнулся, не огрызнулся, даже не посмотрел на мёртвого Брайана. Лицо оставалось спокойным, почти отрешённым, только в глазах держалась тяжесть, которую нельзя было спутать с усталостью после драки. Кровь всё ещё темнела на его пальцах, под ногтями, на серой робе, и ни один надзиратель не стал спрашивать, чья она.       Ответ лежал на плитке.       Людей Папы выводили следом. Дэниел шёл сам, с разбитой губой и злым, пустым взглядом. Один из парней Сантоса держался за плечо, другой прихрамывал, но никто не пытался поднять новый шум. Даже люди Брайана, оставшиеся на ногах, молчали. После смерти их главаря в них будто что-то разом осело: драка закончилась не потому, что пришла охрана, а потому что больше некому было отдавать приказ.       Джея вместе с ещё несколькими избитыми повели в лазарет.       Коридоры тянулись слишком долго. Каждый шаг отдавался болью в боку и груди, висок пульсировал глухо, упрямо, будто под кожей застрял раскалённый гвоздь. Уайт держался на ногах скорее из вредности, чем из сил. Когда его усадили на кушетку, он почти сразу опёрся локтями о колени и несколько секунд просто дышал, стараясь не смотреть ни на кровь на рукаве, ни на руки, которые всё ещё слегка дрожали.       В лазарете не задавали лишних вопросов. Здесь и так всё было понятно без слов: рассечённая бровь, выбитый зуб, вывихнутая рука, синяк, расползшийся по животу тёмным пятном. Тюремный врач переходил от одного к другому с усталым выражением человека, для которого чужая боль давно стала частью расписания. Санитар промывал раны, кто-то тихо матерился сквозь зубы, кто-то сидел неподвижно и смотрел в пол.       Когда очередь дошла до Джея, он позволил осмотреть висок, рёбра, грудь. На вопрос врача только махнул рукой.       — Лёд. И что-нибудь от головы.       — От головы, — сухо повторил врач, разглядывая его зрачки. — Вам бы пару часов лежать, а не разговаривать.       — Замечательно. Значит, лёд подойдёт.       Врач недовольно хмыкнул, но спорить не стал.       Джей откинулся спиной к стене и закрыл глаза. Лёд, завёрнутый в грубую ткань, холодил висок, но легче почти не становилось. Боль была терпимой. Тело ныло, грудь саднила, каждый вдох отдавался тупым откликом где-то под рёбрами — всё это можно было выдержать.       Хуже было другое.       Сантос сказал правду.       Если прослушка не подвела, каждое слово уже ушло к людям Шепарда: губернатор, мальчик, свалка за городом, жена и дети, месть. То, за чем полиция охотилась, наконец оказалось у них в руках. Не слухи. Не догадки. Не напуганные свидетели, забывшие половину показаний. Признание. Глухое, страшное, сказанное человеком, который не пытался ни оправдаться, ни спрятаться.       Джей должен был почувствовать облегчение.       Работа была сделана. Сантос виновен. Лоел получил время. Шепард получит то, что хотел. Всё складывалось почти слишком ровно, почти правильно, как в тех делах, где наконец находят нужный ключ и замок поворачивается без сопротивления.       Но внутри не было ничего похожего на победу.       Перед глазами снова вставало лицо Сантоса — утомлённое, бесстрастное, спокойное после признания. Потом мальчик, которого Джей никогда не видел. Потом жена губернатора и дети, которых он тоже не знал, но теперь не мог не представить.       Джей сжал компресс сильнее, пока холод не начал жечь кожу.       Он думал о Мари.       Не хотел — но думал.       О том, сколько лет носил в себе одну и ту же пустоту. О том, как легко было говорить себе, что он ищет справедливость, а не месть. Что он хочет ответа, а не крови. Что, если однажды найдёт человека, который забрал у него жену и ребёнка, то поступит правильно. Законно. Чисто.       Джей открыл глаза и уставился в потрескавшийся потолок.       Ложь.       Он не знал, что сделал бы тогда, пятнадцать лет назад, если бы убийца оказался перед ним — живой, настоящий, с лицом, в которое можно было ударить. Может, арестовал бы. Может, сдал бы полиции. Может, просто стоял бы и смотрел, пока всё внутри рвалось наружу.       А может, сделал бы то же, что Сантос.       От этой мысли стало почти тошно.       Уайт медленно провёл ладонью по лицу и тут же пожалел: висок отозвался резкой болью. Он стиснул зубы, переждал, пока волна схлынет, и снова открыл глаза.       Где-то рядом Дэниел спорил с санитаром. За дверью лазарета слышались шаги, команды, короткие раздражённые голоса. Тюрьма снова собирала себя в порядок после вспышки насилия, будто это было обычным делом: убрать кровь, развести людей по камерам, записать имена, решить, кого запереть, кого допросить, кого завтра снова вывести во двор.       А Джей лежал и понимал, что после этого вечера уже не сможет смотреть на Сантоса так же, как прежде.       И на себя — тоже.       Долго отдыхать ему не дали.       Дверь лазарета скрипнула, и на пороге появился один из надзирателей — тот самый сухой тип с каменным лицом, который, казалось, одинаково смотрел и на драку, и на обеденную раздачу. Он задержал взгляд на Джее и коротко кивнул в сторону выхода.       — Уайт. За мной.       Джей перевёл на него взгляд. Лёд сполз с виска на щёку, оставив после себя холодную мокрую полосу. Он убрал компресс и медленно поднялся. Рёбра сразу отозвались тупой болью, грудь неприятно сжалась, но он удержался на ногах. Дэниел, сидевший на соседней койке с разбитой губой, резко повернул голову.       — Куда его?       — Не твоё дело, — бросил надзиратель.       Джей чуть качнул головой, давая понять, чтобы Дэниел молчал, и пошёл следом.       Его повели не к камерам и не к допросным. Коридор свернул в служебную часть, где было тише: меньше голосов, меньше шагов, только глухой стук труб за стеной и запах сырости. У небольшой двери надзиратель остановился, постучал два раза и открыл.       В комнате уже ждали Мюррей, двое мужчин в штатском и техник, которого Джей видел перед отправкой в тюрьму. На столе лежала знакомая коробка для проводов. Уайт вошёл, и дверь за ним закрылась.       Несколько секунд никто не говорил.       Потом Мюррей коротко кивнул.       — Садитесь, мистер Уайт.       — Рад, что формальности ещё живы, — сказал Джей и опустился на стул.       Стул оказался жёстким, спина тут же отозвалась тупой болью. Техник подошёл первым, не задавая вопросов, осторожно откинул край робы у груди и принялся расстёгивать крепления под подкладкой. Джей сидел неподвижно, глядя куда-то мимо Мюррея, пока у него из-под ткани вытаскивали провод, микрофон и маленький передатчик у пояса.       — Сигнал шёл, — сказал техник вполголоса. — Не идеально. В душевых были помехи, но всё главное прошло.       Джей медленно поднял глаза.       — Главное?       Мюррей сложил руки перед собой.       — Признание Сантоса. И, собственно, дополнительные сведения, о которых мы не знали. Этого достаточно.       Уайт посмотрел на свои руки. Кровь уже подсохла у костяшек и под ногтями, тёмная, чужая, местами смешанная со своей. Всё действительно получилось. Прослушка не подвела. Сантос сказал вслух то, что полиция не могла выбить ни свидетелями, ни бумагами, ни угрозами суда.       Работа была сделана.       От этой мысли легче не стало.       — Вы получили то, что хотели, — сказал он.       — Да, — ответил Мюррей. — И быстрее, чем кто-либо рассчитывал.       Техник наконец отсоединил последнее крепление и убрал устройство в коробку. Без микрофона под одеждой стало странно пусто, будто с Джея сняли не железо и провода, а единственное доказательство того, зачем он вообще оказался в этой дыре.       Он повернулся к Мюррею.       — Теперь Лоел.       Мюррей, кажется, ждал этого.       — Из главного участка передали: дело Блэка пока не пойдёт в суд. Передачу приостанавливают. Появились основания расширить расследование.       — Какие основания?       — Те, о которых вы сообщили Шепарду. Письма, угрозы, деньги Грейс, возможное давление на Лоела. Этого пока хватило, чтобы выиграть время.       Джей медленно выдохнул.       — Его выпустят?       — Не сразу. Но ближайшие дни решающие. Скорее всего — под надзор полиции и с запретом покидать город. Шепард не обещает чудес.       — Он никогда их не обещает.       Джей провёл ладонью по лицу и тут же поморщился, задев висок.       — Что со мной?       — Сегодня вас переведут.       — Быстро.       — Чем быстрее, тем меньше вопросов. После смерти Брайана здесь начнут перетряхивать всех, кто был в душевых. Люди Сантоса тоже захотят понять, почему вы исчезли сразу после признания. Поэтому официально вы не исчезнете. Вас переведут в другую тюрьму — подальше на север, под усиленный надзор. Бумаги уже готовят.       — А неофициально?       — Неофициально через час вас выведут из камеры так, чтобы это видели. Достаточно грубо, достаточно правдоподобно. Потом вы покинете тюрьму вместе с моими людьми.       Джей устало усмехнулся.       — Прекрасно. То есть меня ещё и красиво вытащат за шкирку.       — Лучше так, чем ждать, пока кто-нибудь из людей Сантоса решит задать вам пару вопросов без свидетелей.       Мюррей посмотрел на него внимательнее.       — Вы понимаете, что после сегодняшнего Сантос, скорее всего, останется здесь надолго?       Джей не сразу ответил. Перед глазами снова возникло лицо Папы.       — Понимаю.       — Вы сделали то, ради чего пришли.       — Да.       — Тогда не начинайте теперь жалеть его.       Джей поднял на него глаза.       — Я не жалею Сантоса.       — А похоже на то.       — Я понимаю, почему он это сделал. Это не одно и то же.       Мюррей чуть прищурился.       — И что, считаете его поступок оправданным?       — Я не оправдывал его.       — Верится с трудом, мистер Уайт.       Джей устало усмехнулся, но в усмешке не было ничего живого.       — Тогда не верьте.       Мюррей поджал губы. Его деловая улыбка, такая привычная и гладкая, на этот раз не появилась.       — Давайте оставим философию для судей. Нам достаточно признания.       За дверью прошли чьи-то быстрые шаги. Кто-то громко выругался в коридоре, потом снова стало тише.       Мюррей отступил к столу и закрыл папку.       — Сейчас вас вернут в камеру. Соберите то, что хотите забрать. Остальное неважно. Когда придут за вами, спорьте, если хотите. Только недолго.       Джей поднялся. На этот раз комната качнулась сильнее, и ему пришлось на секунду упереться ладонью в край стола. Никто не сделал вид, что не заметил. Но никто и не стал помогать.       За это он был почти благодарен.       — Хорошо, — сказал он. — Благодарю.       Мюррей кивнул.       — Держитесь на ногах ещё час.       — Постараюсь не испортить вам расписание.       Надзиратель открыл дверь. Джей вышел обратно в коридор, и сырой тюремный воздух ударил в лицо почти с облегчением.       Через час всё должно было закончиться.       И почему-то именно это теперь казалось самым неправильным.       Джей кивнул Мюррею и вышел следом за надзирателем. Его вернули в камеру ненадолго — скорее для вида, чем по необходимости. Вещей у него с собой не было. Только лишний час, который нужно было переждать так, будто он всё ещё был заключённым, а не человеком, которого уже почти вывели из игры.       Дэниела в камере не было.       Его всё ещё держали после драки: допрашивали, осматривали, запирали где-то отдельно — Джей не знал. Он сел на нижнюю койку, несколько минут смотрел на пустое место напротив и только потом понял, что ждал. Хотел хотя бы увидеть его перед уходом. Сказать что-нибудь простое, сухое, не слишком важное, чтобы не звучало как прощание.       Но время шло, а Дэниел так и не появился.       Когда за Джеем пришли, коридоры уже почти стихли. Заключённых развели по камерам, лишних людей убрали, надзиратели говорили коротко и вполголоса, как обычно говорят после большой драки, когда самое страшное уже случилось, но никто ещё не уверен, что оно действительно закончилось.       — На выход, Уайт.       Он поднялся без возражений.       Вели его двое. Достаточно жёстко, чтобы со стороны это выглядело настоящим переводом, но не настолько грубо, чтобы он не мог идти сам. Джей шагал между ними, чувствуя, как при каждом движении отзываются рёбра и висок. За ближайшими решётками кто-то смотрел молча. Кто-то шепнул его имя. Кто-то быстро отвернулся.       Уайт не оглядывался.       Они уже почти дошли до поворота, когда из дальнего конца коридора донеслось:       — Джей!       Голос ударил по нему сильнее, чем следовало.       Дэниела вели двое надзирателей. Руки у него были скованы за спиной, волосы растрёпаны, лицо разбито и бледно от усталости. Увидев Джея, он резко подался вперёд, и надзиратели тут же дёрнули его назад.       — Стоять! — рявкнул один. — Назад!       — Куда его забирают? — Дэниел почти не смотрел на них. Только на Джея. — Джей, куда тебя ведут?       Сопровождающий Уайта остановился не сразу. Потом бросил короткий взгляд на второго надзирателя, на Дэниела, снова на Джея.       — Не положено.       — Две минуты, — сказал Джей тихо.       — У тебя их нет.       — Тогда одна.       Надзиратель сжал челюсть. Ему явно не хотелось задерживаться, но устраивать новую сцену посреди коридора хотелось ещё меньше. Он коротко кивнул.       — Быстро.       Дэниела подвели ближе, но не вплотную. Между ними остался шаг, может, чуть больше. Достаточно, чтобы нельзя было обнять. Достаточно, чтобы нельзя было сказать всё так, как следовало.       Джей первым заставил себя улыбнуться.       — Переводят, — сказал он спокойно. — В другое место. Ничего страшного.       — После всего? — Дэниел смотрел на него так, будто хотел найти ложь раньше, чем услышит её. — Прямо сейчас?       — Лучшего времени, видимо, не нашли.       — Джей…       — Справишься, — перебил он мягче. — Ты и без меня справишься.       Дэниел сглотнул. Его губы дрогнули, но он не ответил.       Джей чуть наклонился вперёд, понизив голос:       — Держись рядом с Папой. Пока можешь. Он о своих не забывает.       В лице Дэниела что-то изменилось. Не облегчение — скорее боль, которую он не успел спрятать. Он опустил глаза, потом снова поднял их на Джея.       — Ты не понимаешь.       — Сейчас многое так выглядит.       — Нет. — Дэниел резко мотнул головой. — Нет, Джей. Ты должен знать.       Один из надзирателей тут же шагнул ближе.       — Всё. Хватит.       — Подожди, — сказал Дэниел, и голос у него сорвался. — Пожалуйста. Я должен ему сказать.       Джей почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.       — Что сказать?       Дэниел посмотрел на надзирателей, потом снова на него. Он говорил тише, быстрее, будто каждое слово приходилось вытаскивать силой.       — Я долго думал, что ошибаюсь. Потом надеялся, что ошибаюсь. Но после всего… я больше не могу молчать.       — Дэниел.       — Твой брат, — выдохнул он.       Джей не сразу понял, что перестал дышать.       — Что?       Дэниел зажмурился на секунду, как человек, который сам ненавидит то, что собирается сказать. Потом открыл глаза.       — Лоел. Это он убил Мари.       На несколько секунд коридор будто исчез.       Джей смотрел на Дэниела и не понимал, почему тот всё ещё стоит перед ним. Почему говорит. Почему воздух продолжает входить в грудь и выходить обратно, хотя после таких слов всё должно было остановиться. Фраза прозвучала ясно. Слишком ясно. Но смысл не сразу добрался до него, будто застрял где-то между болью в виске и тяжёлым гулом под рёбрами.       — Нет, — сказал он.       Получилось тихо. Почти спокойно.       Дэниел не отвёл взгляда.       — Джей…       — Нет, — повторил Уайт уже жёстче. — Не говори так.       Дэниел стоял перед ним, бледный, с застывшим лицом человека, который слишком долго нёс в себе что-то тяжёлое и теперь, наконец сказав это вслух, не почувствовал облегчения.       Джей смотрел на него и всё ещё ждал, что тот сейчас отступит. Исправится. Скажет, что сорвался, что не то имел в виду, что всё это ошибка, старая тюремная дрянь, слух, чей-то яд, чужая ложь.       Но Дэниел молчал.       И этим делал всё хуже.       — Нет, — повторил Джей. — Ты не знаешь, что говоришь.       — Знаю.       — Лоел был с нами после похорон, — сказал Уайт, и голос у него вдруг стал чужим. Ровным, слишком тихим. — Он смотрел мне в глаза. Он стоял рядом с её гробом.       Дэниел дёрнулся, будто эти слова ударили и его тоже.       — Я знаю.       — Он мой брат.       — Я знаю, Джей.       — Тогда не говори мне это сейчас, — произнёс Уайт. — Не так. Не здесь.       Один из надзирателей шагнул ближе.       — Всё. Время вышло.       — Подождите, — резко сказал Дэниел, не глядя на него. — Пожалуйста.       Он снова посмотрел на Джея. В глазах у него не было ни торжества, ни злости. Только усталость и что-то почти детское, испуганное, будто на секунду он снова стал тем мальчишкой, которому когда-то сказали, что сестра больше не вернётся домой.       — Я не сразу поверил, — сказал он тише. — Я сам не хотел верить.       Джей сжал пальцы в кулак.       — Откуда?       Дэниел сглотнул.       — Свидетельница. Тогда ей было семнадцать. Она возвращалась от подруги и видела их у моста. Лоела, Грейс и ещё одну девушку. Они были пьяные. Шумели. Смеялись. Потом Лоел бросил бутылку вниз.       Джей едва заметно качнул головой.       — Нет.       — Она ударила Мари.       Слова легли между ними тяжело и просто, без крика, без лишней крови — и от этого стало только хуже.       Джей перестал чувствовать собственные рёбра. Висок, грудь, холодный пот под робой — всё на мгновение отступило.       — Она была жива, — продолжил Дэниел. — Сначала. Свидетельница слышала, как они спустились вниз. Лоел испугался. Кричал, что это не он, что он не хотел. А потом Грейс велела всем заткнуться.       — Замолчи, — сказал Джей.       Но Дэниел уже не мог.       — Они подняли её и сбросили в реку.       Надзиратель выругался вполголоса и схватил Дэниела за плечо, но тот упрямо не отвёл взгляда.       — Я нашёл старый черновик допроса уборщиков под мостом. Там была бутылка. В крови. В официальном деле её уже нет. Понимаешь? Её убрали. Всё убрали. Свидетельницу запугали. Грейс тогда уже была связана с Лоелом, а ваш отец подключил адвокатов. Дело закрыли так быстро, что никто даже не успел задать правильные вопросы.       Джей молчал.       Отец.       Не отец Лоела. Не чужой старик с деньгами, связями и хорошей фамилией. Их отец. Человек, за чьим столом Джей когда-то сидел мальчишкой, чьё одобрение ловил по мелочам и чьё молчание научился понимать раньше, чем слова. Человек, который потом стоял на похоронах Мари с сухим лицом и говорил, что семье надо держаться вместе.       Семье.       Джею вдруг стало почти смешно от этого слова.       Выходило, отец знал.       Не догадывался, не складывал поздно найденные куски в удобную картину — знал. Достаточно, чтобы понять, кого надо вытаскивать. Достаточно, чтобы вызвать адвокатов, убрать бутылку из дела, заткнуть свидетелей и сделать так, будто смерть Мари была просто ещё одной городской трагедией без лица и без виновного.       И он выбрал.       Не правду. Не Мари. Не Джея, который остался с пустым домом, мёртвой женой и ребёнком, которому так и не дали родиться. Отец выбрал фамилию. Бизнес. Лоела. Чистые бумаги, по которым потом можно было спокойно передать всё дальше — так, будто ничего не случилось.       Будто имя на вывеске стоило дороже жизни женщины, которую любил его собственный сын.       В голове было пусто и тесно одновременно. Он видел не воспоминания даже, а обрывки, которые не успевал отогнать: руку Лоела на своём плече после похорон, его голос у кухонного стола, слишком убедительную скорбь на лице. Всё то, чему Джей верил пятнадцать лет.       — Ты лжёшь, — сказал он наконец.       Дэниел будто ждал этого.       — Хотел бы.       — Зачем ты говоришь мне это сейчас?       — Потому что тебя увозят. Потому что я не знаю, увижу ли тебя ещё. Потому что ты всю жизнь ищешь чужого убийцу, а он всё это время сидел за твоим столом.       Эта фраза наконец пробила то место, где Джей ещё держался.       Он сделал шаг назад — или его качнуло, он сам не понял. Один из надзирателей придержал его за локоть, решив, видимо, что раненый заключённый сейчас просто рухнет.       Джей выдернул руку, но не резко. Сил на резкость не осталось.       — Нет, — сказал он ещё раз.       Теперь это уже не звучало как возражение.       Скорее как просьба.       Дэниела дёрнули назад. Он сопротивлялся недолго — только чтобы успеть сказать последнее.       — Я не знаю всего, Джей. Но знаю достаточно. Мари заслуживает правды. И ты тоже.       — Увести его, — бросил надзиратель.       Дэниела потащили обратно по коридору. Он ещё пытался обернуться, но его развернули силой, и через несколько шагов он исчез за поворотом.       Джей остался стоять посреди коридора.       Решётки, лампы, серые стены — всё было на месте. Мир не изменился. Ничего не треснуло, не рухнуло, не рассыпалось у него под ногами.       Только имя Лоела теперь стояло рядом с именем Мари.       И от этого было невозможно дышать.