Мальчик, ради которого...

       Наташа смотрит на наручные часы и конверт в руке — первые показывают полшестого утра, второе кажется неправильным и излишним.        Если вдруг ее слова разрушат все, она свихнется. Если вдруг она сейчас отдает Старку самое ценное, не жить ей больше.        Они расстались с Тони час назад — оставили бутылки стоять на барной стойке, надеясь, что те сами испарятся, и разошлись с договоренностью, что пацан останется цел и Старк не будет мудаком. Мужчина ушел, оставив ее наедине с подписанным письмом, которое самостоятельно потом запечатал, и пустой башней. Уехал к семье. Домой.        Везунчик.        Наташа смыла с себя следы бессонной ночи и макияжа, нашла в гардеробе Старка одежду Пеппер, прихватив явно мужскую рубашку, попросила Пятницу сделать ей кофе, пока бездумно мерила шагами комнату.        И вместо того, чтобы остаться там до времени, когда можно приезжать к друзьям, решила прогуляться до камеры хранения и затем уже до Паркеров. Пешком. Проветриться после выпитого, очиститься прежде чем обнимать Питера [хотя его даже изгвазданной можно].        Если у Тони прохладно от многочисленных сквозняков, от большого пространства, от не подогретого пола, то на улице — только от сильного ветра со стороны воды, со стороны высоких зданий и людей, которые косо смотрят на женщину в черном пальто с растрепавшимися еще сильнее волосами и явно усталым лицом.        Как чья-то сбежавшая под утро любовница.        До камеры хранения она не помнит, как шла. Повороты, пробежка до светофоров, мимо проходившие люди слились в единый поток из непонятных пятен. Сумка — женская, маленькая, на длинном ремешке — была тяжелой, но не физически. Конверт, где приглашение на стажировку в Старк Индастриз, лучше бы отправили по почте, чем просили Наташу.        Питер рад же будет.        Питер бросится обнимать всех подряд, будет улыбаться, будет смеяться, удивляться, потом снова обнимет — а в душе будет омерзительно, потому что Старку не надо было говорить о его существовании.        Тони был хорошим. Отцом, мужем, возможно [тут большой вопрос], человеком. Естественно, на камерах вообще Мистер Идеальность-Совершенство и пример для будущего поколения. В жизни сильный, уверенный в себе, не совершающий ничего выходящего за какие-то невидимые рамки, иногда выпивающий от всей тяжести жизни, но все же не ломающийся.        Но Наташа знала его, спрятанного от всех, с депрессией тет-а-тет, с тяжелым взглядом и с самой лживой признательностью. Он может улыбаться, говорить, что рад помощи, благодарен — а в глазах разбитое зеркало с размытым отображением реальности и скрытого неудовлетворения.        И где-то глубоко в душе она предполагала, что Тони не сможет не сделать глупость, если все же сама Судьба рыжую ненавидит и столкнет их. Все-таки большая компания, много точек, вероятность, что они встрется - равно одному или двум процентам.        Тони не сможет не повлиять на Питера Паркера, потому что второй — ну, он же маленький такой, ребеночек еще, впечатлительный.        Наташа не смогла, Тони не сможет. Вы, 06:10 am. Привет, Мэй. Напиши мне, когда проснетесь и будете готовы принять гостей))        Она стоит посреди тянущегося в даль шоссе, с чемоданом средних размеров и смотрит по сторонам, думая, куда же сесть. Можно зайти в круглосуточную кофейню и взять себе стаканчик чего-то ободряющего, возможно, пончик [но если вспомнить, что сейчас она около недели проведет с Паркерами, лучше последнее не брать, а то там же сладкоежки одни]. И сесть… в парке?        Первое и второе кафе оказываются закрыты и будут открыты только через полтора часа — какое упущение и какая потеря клиентов, ужас. Зато с третьим повезло — дверь автоматически пропускает Романофф в уютный и не очень большой зал с множеством сидячих мест.        — Доброе утро, что желаете? — Спрашивает паренек за кассой.        — Капучино с собой, пожалуйста.        Паренек с бейджиком «Джек» — популярное, оказывается, имя — кивает и поворачивается спиной, включая кофемашину. Он выше рыжей на голову и младше лет на пятнадцать — в той же возрастной категории, что и Питер. Вот куда паренька стоило устроить — в кафешку, в автомойку, в библиотеку, но не в Старк Индастриз.        Что вообще заставило ее вспомнить о Питере в тот момент?        Что заставило предложить Старку такую тупую идею?        — С Вами все хорошо? — Джек — блондин, карие глаза, мечта всех девушек еще на долгие года и улыбка идеальная — ставит перед ней стаканчик капучино и тянется к крышечкам, чтобы приплюснуть пенку. — Вы выглядите уставшей и немного бледны.        — Говорить девушке, — телефон в кармане уведомляет об очередном оповещение, наверняка реклама, — что она выглядит неидеально, грубовато, мистер.        — Простите, я учту на будущее, — еще одна ослепительная улыбка. Будь на несколько лет постарше — Наташа бы попробовала с ним пофлиртовать. Все равно делать нечего. — Заходите к нам еще.        — Не часто здесь бываю, но навсегда запомню, что есть кафе, работающее в такую рань, — Джек в ответ смеется и здоровается с еще одним клиентом.        Паренек до сих пор смотрит на нее, чувствует Наташа, когда открывается дверь и она делает первый шаг на улицу. Чемоданчик сзади тянется, подпрыгивает, шумит колесиками на ровном асфальте.        Романофф не всегда понимала подростков, которые пьют кофе под музыку в наушниках и так идут по улице. Она вообще не понимала, почему музыка и дорога так всегда хорошо сочетались в рассказах окружающих. Ей нравились шумы улицы — проезжающие машины, крики прохожих, чужие разговоры, дуновения ветра, вывески, бьющиеся об стены. В этом так удачно получалось растворяться и оставаться чем-то похожим на себя.        Но сейчас хотелось идти и слышать напевы песен, даже самое обычное радио.        Возможно, потому, что в полседьмого на улице редко встречаются машины, шумы и прохожие. Возможно, хотелось заглянуть внутрь себя, сглаживая ощущения капучино, в который — [вот засранец, Джек] — добавили шоколадный сироп, не спросив чужое мнение. А, может, настроение.        Настроение, ага.        Наташа останавливается на одном переходе, чтобы все же проверить телефон — пусть это может быть реклама, вдруг по работе написали, надо проверить. А сделать это по пути, когда в одной руке стаканчик, а в другой — ручка чемодана, неудобно. Хотя давно пора научиться. Мэй, 6:39 am. Да хоть сейчас. Это Питер, если что. Тетя спит, но я могу открыть тебе окно и помочь с вещами. Так что приезжай. СЕЙЧАС. Вы, 6:47 am. Почему у тебя был тетин телефон? Окей, как раз не особо далеко. Может, лучше через дверь?        Романофф улыбается. Она пытается сдержаться, потому что — ох, как же глупо-то, почему ты неожиданно так начала радоваться, но в конечном итоге все же прячет губы за стаканчиком.        Она видит оповещение, что печатают и продолжает стоять с телефоном в руках, где вот-вот должно появиться очередное сообщение от Питера. Мэй, 6:48 am. Приедешь — расскажу, а то долго будет. Давай уже быстрее. Мэй, 6:48 am. Через окно интереснее. Вы, 6:49 am. Как скажешь. Уже скоро.        Небо приятно-голубое, на улице мало людей, а Наташа, как дура, улыбается в стаканчик с кофе, потому что она тоже везунчик.        Ее тоже ждут.

***

       Дома — тихо.        Совсем-совсем тихо. Тони слышит, как его туфли скользят по ковру, хотя это именно то, что не должно быть слышно. Это же мягкий ковер.        На секунду он предполагает, что Пеппер спокойно могла собрать свои вещи и уехать в домик на побережье Калифорнии. После того, как он позвонил ей ночью и заявил, что нанимает на стажировку паренька, шестнадцатилетку, который даже нигде особо не засветился. Так, местная тусовка, школьная.        Если быть честным, Тони бы тоже после такого собрал вещи и поехал в домик на побережье. Только перед этим попросил кого-нибудь там прибраться.        Но — с горькой и вымученной улыбкой — Тони надеется, что Вирджиния осталась. Что просто решила разобраться со всем сразу или немного дуется, потому что он снова пил и снова один решил провести субботний вечер. [Один — это без нее.]        Пеппер находится на своей стороне кровати, прижимая к себе одеяло и сбившуюся подушку. Ее светлые волосы, когда-то ярко-рыжие с темными корнями, разметались, закрыли половину лица — Тони аккуратно присаживается на краешек, нежным касанием убирает со лба и ведет до затылка.        — Тони? — Она привстает на локте, смотрит сощуренными и едва проснувшимся взором. Волосы светлыми прядками спадают на плечи, закрывая их, и Тони чувствует эту домашность, эту приятную атмосферу уюта.        Ведь никто, кроме него, не видел мисс Поттс [сейчас уже миссис Старк] в пижамном комплекте, со спутавшимися волосами, с торчащими прядками в челке, с помятым лицом, с красными следами от подушки.        Все знали идеальную Вирджинию Старк в классических костюмах, вечерних платьях, с яркими бриллиантовыми колье на тонкой шее и с улыбкой — рабочей, приятной, но камерной.        — Не рано ли ты? — Она моргает несколько раз. Затем все же старается раскрыть до нормального состояния глаза. Тони чувствует, как ее рука сжимает его предплечье.        — Соскучился, — честно признается он, но тихо. Он дома, он хочет остаться здесь, никуда не уходить. Но завтра понедельник и очередная рабочая неделя.        — А как же съездить в Куинс и… — Пеппер соскальзывает с кровати, легкими шагами двигаясь к двери в гардеробную, — и пригласить нового сотрудника.        Тони улыбается.        Когда он спросил у Наташи, где она собирается остановиться — было уже утро, рассвет мельтешил на горизонте — та честно призналась, что едет к тем самым Паркерам, где есть шестнадцатилетний парнишка теперь со стажировкой в Старк Индастриз. Она, конечно, потом прикусила губу и смотрела затравленным взглядом, пока Тони ставил подпись на конверте с приглашением.        Под утро идея взять парнишку не испарилась, не превратилась в страшный сон и даже оттенок заинтересованности не потонул в первых лучах.        Наверное, и Наташа, и Пеппер — хотя и не говорили об этом вслух — надеялись, что предложение и паренек отойдут подальше, оставят лишь воспоминания о разговоре и у Старка проснется совесть или что-то там, что помешает ему взять на стажировку шестнадцатилетнего.        — Я отослал конверт с надежным человеком, — Пеппер кивает, снимая рубашку и кидая ее в корзину с грязным бельем. Пальцами цепляет домашний свитер и натягивает на себя. — Так что в понедельник увидим это чудо и посмотрим.        — В отдел к Хэппи? — Тони чувствует сдерживающуюся бурю внутри нее, чувствует, как ее голос дрожит под сильным нежеланием, под недопониманием. Ему бы ее сдержанность. — Или… ты же пригласил его на собеседование, да? — Она поворачивается в пол-оборота, сквозь прядки наблюдает светлыми глазами.        — Нет, отослал письмо с подтверждением стажировки. Я не собираюсь нанимать пацана на один день. Может, больше месяца. Что в этом такого, Пеп?        Он и сам прекрасно понимал, что тут такого.        Пеппер явно думала, что он это имя выдумал, пока сидел с Наташей и пил коллекционный виски.        Пеппер явно надеялась, что к утру он передумает и возьмет другого кандидата.        — Тони…        — Давай позже, милая, — он откидывается на кровать — прическа, не идеальная с самого начала, распалась на одинокие прядки, одежда помялась.        А кровать пахла домом. Пахла гелем для душа, который Пеппер ставила на верхнюю полку. Духами, мягкими отголосками кондиционеров, смесью ароматов от всего окружающего. Тони чувствовал свой одеколон от наволочек, одеяла и простыни.        Господи, он дома.        Д о м а.        Пеппер мягкими шагами выходит из комнаты — Тони уверен, чувствует, как она качает головой, но все же молчит. Святая женщина.        Если бы в ней было больше дерзости, если бы после каждого непонимания и непринятия его точек зрения были громкие скандалы, если бы у Тони не было бы права откладывать какие-то разговоры, если бы у Пеппер были причины не доверять ему, если бы — тогда у Энтони Старка не было бы дома.        Дома, где кровать пахнет так знакомо, где от каждой вещи веет историей и только твоей, где сердце заливают волны спокойствия и все такое правильное, родное.        — Па-а-ап, — Морган врывается в комнату ураганом, проснуться в семь часов утра — Тони все же заснул на кровати в помятой одежде, с галстуком и неидеальной прической — как смысл жизни для таких мелких детей.        Ей пять, она подвижный и энергичный ребенок без всяких отличительных — речь идет и про болезни, и про слишком явные таланты — черт, который только немного глотает буквы в разговоре и некоторые плохо выговаривает.        Сейчас проблем с речью стало меньше — Пеппер это упоминала, как и то, что они тренируются по вечерам.        Тони думает, что отдаст дочку в частную школу, поставит Хэппи около нее, чтобы отвозил, забирал, чтобы никаких резких ситуаций. Когда ей будет — во сколько обычно впервые влюбляются — он проведет беседу с ее парнем [в то, что Морган западет на девушку — Тони плохо верил], положа руку тому на плечо. Проводит до алтаря и будет успокаивать Пеппер, потому что — мы вырастили ее хорошим человеком, давай порадуемся.        — Пап, мы же поиглаем? — Буква проглатывается, Тони открывает глаза и подхватывает дочь, которая прыгает на кровать и начинает пружинить, притягивает к себе. — Давай, вставай, пап, мы не успеем, пап-пап-пап.        Не успеем, хотя только семь — где логика. Тони закрывает глаза под разговор дочери, которая до сих пор хочет, чтобы он встал.        Когда Тони было семь — он помнил смутно, но это можно назвать… воспоминанием? — он носился по дому один и создавал всякие башенки из карандашей, ловушки, чтобы потом проходить испытания, чтобы потом фантазировать, будто супергерой, будто умный. [Сейчас и супергерой, и умный]        А вот чтобы в пять лет вставать в семь утра, чтобы уже начать чего-то хотеть, чтобы бегать и носиться — этого не помнит.        — Конечно, милая.        Воскресенье — чудесный день, чтобы все-таки под вечер [после многочисленных игр с Морган, после взглядов Пеппер в спину] сесть на диван и заснуть. Под всякие фильмы на кабельном, под всякие разговоры на экране. [Тони думает о вечере, хотя только семь часов утра и ему еще предстоит это сделать]        Воскресенье только начинается.