Coucher de soleil

Ночь в квартире Чуи казалась необычно тёплой. Ни шум с улицы, ни редкие гудки машин не могли пробиться сквозь тишину, окутывающую двоих, сидящих на полу в гостиной. Разбитая чашка больше не напоминала о прошлом, и в этом молчании рождалось что-то новое, трепетное. Осаму сидел, обняв колени, его волосы мягко спадали на глаза, скрывая эмоции, но Чуя чувствовал их — каждым нервом, каждым дыханием. Он тянулся к этому человеку так, как будто всё в нём стремилось восполнить пустоту, что годами гнездилась внутри. — Чуя… — голос Дазая прозвучал тише, чем шёпот, но в нём не было сомнений. — Я люблю тебя. Эти три слова будто сорвали последний якорь. Чуя не ответил сразу, не потому что не чувствовал того же, а потому что каждое движение его тела хотело сказать больше, чем можно выразить словами. Он склонился к нему, взял ладонями лицо Осаму — такое уставшее, бледное, родное — и поцеловал его. В этот раз — медленно. Не как попытку заглушить чувства, не как порыв. А как признание. Как обещание. — Я тоже тебя люблю, — выдохнул он, когда оторвался на миг. Руки Осаму скользнули к его спине, пальцы пробежались по рубашке, оставляя за собой жар. Поцелуи стали глубже, по-настоящему голодными — будто оба слишком долго этого ждали. Чуя не заметил, в какой момент они переместились на диван, когда рубашка Дазая оказалась на полу, а он сам — под ним, с приоткрытым ртом, дыханием, сбившимся от желания. — Всё в порядке? — шепнул Чуя, склоняясь к его уху. — Если ты рядом — да, — усмехнулся Осаму, прикасаясь к его щеке. Чуя прижал его к себе, мягко, но с уверенностью. В этой близости не было поспешности. Каждый жест был выстрадан, каждый вдох — словно первый.

***

Осаму лежал, раскинувшись на простынях, и казался почти нереальным — кожа, светлая, будто фарфор, грудь вздымается часто, губы припухли от поцелуев. Чуя стоял на коленях между его ног, взглядом изучая каждую дрожь, каждый вдох. — Если будет хоть немного некомфортно — сразу скажи, — прошептал он, склонившись ближе. Его рука легла на бедро Осаму, тёплая, уверенная. Тот кивнул, чуть поднимая бёдра — сам, без стеснения, с доверием, от которого у Чуи всё внутри сжалось. Он использовал смазку, тёплую от своих пальцев, и вошёл сначала одним — осторожно, медленно, давая телу привыкнуть. Осаму задохнулся, выгнувшись на спине, но не от боли — скорее, от удивления, от нового, странно приятного ощущения. — Всё хорошо, — выдохнул он, цепляясь за руку Чуи. Тот продолжил — двумя пальцами, аккуратно, с почти благоговейной заботой, наблюдая, как тот раскрывается под ним, как напрягаются и расслабляются мышцы, как на губах мелькает стон. Когда он убрал руку и осторожно прижал головку к его входу, Осаму вздрогнул, зажмурившись, но не отпрянул. Наоборот — ноги обвились вокруг талии Чуи, будто прося: дальше. — Расслабься, малыш, — прошептал Чуя, и, держа его за талию, медленно начал входить. Тепло, туго, плотное напряжение между ними. Осаму всхлипнул, уткнувшись лбом в плечо мужчины. — Потерпи чуть-чуть, — голос Чуи дрожал, он сам едва держался, чтобы не потерять контроль. Он замер, полностью погрузившись в него, и только после долгого поцелуя начал двигаться. Медленно. Выверенно. Глубоко. Сначала мягко, будто прислушиваясь к реакции. Потом чуть быстрее, когда почувствовал, как тело Осаму принимает его всё легче, как стоны становятся громче, а пальцы царапают спину. — Ч-чуя, — прохрипел Осаму, запрокинув голову. Его губы дрожали, глаза были мокрыми от чувств. — Так… хорошо… — Ты идеальный, — простонал Чуя, прижимаясь крепче, ловя губами его кожу, его дыхание, его дрожь. С каждым толчком тело Осаму всё сильнее отзывается, таз сам тянется навстречу, он теряется в ощущениях — в полном слиянии, в принадлежности, в сладком беспомощном растворении. Чуя шептал ему на ухо — полуслова, полустон, и каждое движение становилось глубже, резче, но не теряло ни капли нежности. Они сливались не только телами, а чем-то большим — доверием, уязвимостью, любовью, которая прорывалась в каждом поцелуе. Когда Дазай кончил — вскрикнув, выгнувшись дугой, сдавив бедрами талию Чуи, — тот продолжал двигаться внутри него, ласково, убаюкивающе, пока сам не достиг пика, задыхаясь в поцелуе. Они остались лежать вплетёнными друг в друга — дыхание сливалось, пальцы не отпускали, и в этой тишине не нужно было слов. Он лежал, обнимая Чую, но взгляд его был другим — уже не робким, а уверенным, будто в нём пробудилось что-то новое. — Хочу снова, — хрипло сказал он, проведя рукой по телу Чуи. — Но уже по-другому. — Ты уверен? — голос был охрипший, удивлённый, возбуждённый. — Уверен, — он перевернулся на живот, поднимая бёдра. — Хочу чувствовать тебя глубже. Хочу, чтобы ты знал: я принадлежу тебе, — его голос был низким, грудным. — Сделай это. У Чуи перехватило дыхание. Он провёл пальцами по его позвоночнику, по плечам, по пояснице — каждая линия тела была совершенной. Смазка снова, терпеливые пальцы, но теперь Осаму сам двигался навстречу. Он не просил остановиться, не морщился — наоборот, сам направлял. А когда Чуя вошёл в него — целиком, одним толчком, — Осаму закусил губу, почти зарычал от удовольствия. Второй раз был другим. Более жадным. Их тела двигались в едином ритме, и Осаму уже не сдерживал звуков — он стонал, называл его по имени, требовал глубже, сильнее, ближе. Чуя с трудом удерживал себя от того, чтобы не сорваться, но каждый раз, когда слышал: «Чуя, ещё…», — терял остатки самоконтроля. В какой-то момент Осаму резко потянул его вниз, на поцелуй, а затем прошептал на ухо: — Кончи в меня. Я хочу это. Я твой. Чуя не выдержал. И снова — дрожь, дыхание, пальцы, сплетённые на простынях. И в этот раз они не расходились. Чуя не вышел из него сразу — он остался внутри, прижимая к себе крепко, как нечто своё. — Удивлён, — усмехнулся он, уткнувшись носом в его шею. — Чем? — Тем, насколько ты развратный, Осаму, — прошептал он с улыбкой, — и насколько ты мой. — Всегда был, — хрипло ответил Дазай. 

***

Утро выдалось тихим. Один из тех редких моментов, когда даже город за окном будто решил не шуметь — не тревожить хрупкое равновесие в квартире, где двое впервые за долгое время проснулись не в одиночестве. Чуя проснулся раньше. Он не был к этому привык. Обычно утро начиналось с раздражающего сигнала будильника, из-под одеяла — прямая дорога в ванную, потом — работа, и никаких лишних жестов. Но сейчас он лежал молча, не шевелясь, наблюдая за тем, как Осаму, раскинувшийся на спине, размеренно дышит, а мягкий утренний свет скользит по его щеке. Парень прижимал к себе край одеяла, волосы слегка спутались. Он выглядел… счастливым. И Чуе было непривычно тепло от этого. Он осторожно поднялся, стараясь не разбудить Осаму, и вышел на кухню. Всё внутри ещё казалось каким-то нереальным — как будто если он заденет чашку, всё рассыпется. Но на столе уже стояла кружка, и из кухни тянулся тонкий запах — кофейный, домашний, слишком личный. Он подошёл ближе. Горячий, свежезаваренный кофе. Рядом — аккуратно положенная записка. Почерк знакомый, слегка небрежный, вытянутые буквы: «Для тебя. Просто потому что ты есть.» Чуя на мгновение прикрыл глаза. Он не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то делал для него что-то подобное. В их с Тачихарой отношениях никогда не было нежности. Только страсть, глупые ссоры, и вечное, выматывающее напряжение. И… тот самый вечер. Он не часто вспоминал, но сегодня прошлое нахлынуло резко: как Тачихара выкрикнул что-то про «жалкого истерика» и в следующую секунду швырнул его о стену. Не больнее всего было от удара — больнее всего было оттого, что он понял: никто не придёт. Никто не защитит. Потому что он взрослый, он мужчина, и должен справляться сам. А теперь — кофе. Заваренный кем-то, кто смотрел на него ночью как на самое дорогое. Кто держал его за руку, не за то, что обязан, а потому что хотел. Кто впервые в жизни шептал на ухо слова, от которых у Чуи дрожали пальцы. Он подошёл к окну, взял чашку обеими руками — она была тёплой. Где-то в спальне послышалось лёгкое движение — Осаму ворочался. Чуя улыбнулся — совсем чуть-чуть. Потому что теперь он точно знал: любовь — это не страсть на грани с разрушением, это тишина. Утро. И чёрный кофе, приготовленный без повода. Чуя услышал лёгкие шаги за спиной, не сразу оборачиваясь — он знал, кто это. Почти ощутил, как приближается. Мягкие движения босых ног по полу, тонкое касание воздуха, будто пространство само слегка дрожит от чьего-то присутствия. — У тебя тихо, — хрипло сказал Осаму, и голос его ещё звучал немного сонно, но в этом было что-то почти интимное. Чуя повернулся. Парень стоял у дверного проёма, волосы растрёпаны, на нём — та самая белая футболка, что он накинул перед сном. Глаза всё ещё немного мутные от сна, но он уже улыбался. Улыбался ему. Не торопливо, без намёков, без масок. — Ты рано, — сказал Чуя просто, и вдруг понял, как приятно видеть его таким. Проснувшимся в его доме, стоящим на его кухне, будто это и есть — что-то обычное, ежедневное. — Я почувствовал, что ты ушёл, — Осаму подошёл ближе и почти машинально положил подбородок Чуе на плечо, прижавшись лбом к его щеке. — И сразу стало как-то… пусто. — Тебе кофе? — Я думал, ты спросишь — «зачем ты встал» или «почему не спишь». — Я не такой ворчливый. — Чуя усмехнулся, ставя вторую чашку на стол. — Хотя мог бы. Всё зависит от твоего поведения. — А если я сегодня был хорошим мальчиком? Чуя обернулся, прищурившись. Осаму смотрел на него с тем самым, немного дерзким выражением — будто проверял границы, но больше не из самозащиты, а от желания быть ближе. — Тогда заслужишь круассан, — сказал Чуя, и Осаму рассмеялся тихо, наклонившись, чтобы поцеловать его в уголок губ. — Даже не знал, что ты держишь в холодильнике что-то, кроме алкоголя. — Это был тяжёлый период, — буркнул Чуя, — теперь, видимо, начинается новый. Он подал Осаму чашку. Их пальцы соприкоснулись. Совсем мимолётно — но этого касания хватило, чтобы оба замолчали на пару секунд. Просто глядя друг на друга, позволяя этому молчанию быть — не неловким, а наполненным. — Мне с тобой очень хорошо, — сказал Осаму неожиданно тихо. — Странно даже. Будто я забыл, как бывает — проснуться и не хотеть исчезнуть. Чуя не сразу ответил. Лишь поставил свою чашку, подошёл и крепко обнял его, вдыхая знакомый запах — кофе, кожа, лёгкий аромат его шампуня. — Я постараюсь, чтобы ты больше этого не забывал. Чуя выдохнул, медленно отпуская Осаму из объятий, но взгляд его оставался тёплым — почти не хотелось отпускать. В доме царила тишина, прерываемая только размеренным звуком капающего кофе. — Мне… — Дазай опустил глаза, аккуратно поставив пустую чашку в раковину. — Мне пора возвращаться домой. Эта фраза повисла в воздухе, неожиданно тяжёлая. Чуя кивнул, не задавая вопросов, хотя внутри что-то сжалось. Он знал, что не имеет права удерживать его — не теперь, не так. Всё должно идти своим чередом. — Дядя, наверное, волнуется, — добавил Осаму, поправляя ворот футболки. — И… я хочу с ним поговорить. Сегодня. Рассказать всё. — Всё? — уточнил Чуя, стараясь говорить спокойно, почти буднично, но взгляд невольно выдал ожидание. Дазай кивнул. — Да. О нас. О том, что чувствую. О том, что это не просто… что-то мимолётное. Я знаю, что он строгий. Но я больше не хочу жить в полутоне. Если люблю — значит, буду говорить об этом вслух. Чуя ощутил, как горло сдавливает. Он не был из тех, кто часто теряет дар речи, но в этот момент едва смог выдохнуть: — Ты уверен? — Как никогда. Он был серьёзен. Настолько, что казалось — в нём сейчас не девятнадцать лет, а все тридцать, или даже больше. Это решение в нём зрело не день и не два. Просто теперь, впервые, он был готов его озвучить. Чуя шагнул ближе и поправил прядь, упавшую на лоб Осаму. — Тогда я буду ждать. Неважно, сколько времени это займёт. Осаму улыбнулся, чуть наклонившись и легко коснувшись губ Чуи. — Я скоро вернусь.  Он развернулся и направился к двери. А Чуя стоял, наблюдая за ним, ощущая впервые не тревогу, а уверенность. В нём. В себе. В том, что этот юный парень стал частью его жизни. И он не хочет терять этого больше никогда.

***

Чёрная иномарка мягко скользила по гладкому асфальту, будто оттягивая момент, к которому Осаму приближался с каждым километром. За окном проносились привычные улицы, но сегодня даже знакомые пейзажи казались чужими. Он сидел на заднем сиденье, прижавшись лопатками к кожаной обивке, и сжимал в ладонях край тёмной ткани куртки. Водитель — человек немногословный, давно работающий на семью Фукудзавы — не задавал вопросов. Он бросил лишь короткое: — Всё в порядке, Осаму-сама? — Да, — солгал Дазай, не отводя взгляда от окна. Конечно, было не в порядке. В голове роились десятки сценариев. Один — хуже другого. Он знал, что дядя не жестокий человек. Строгий, требовательный, но справедливый. Однако даже мысль, что Юкичи может не принять его чувства… могла ранить сильнее, чем он готов был признать. Дазай провёл пальцами по шву на джинсах, будто это помогло бы собрать мысли в кучу. «Я люблю его… И я не откажусь от этого, даже если мне придётся уйти из дома. Но… я не хочу терять и тебя, дядя», — мысленно проговорил он, и горло пересохло. Машина свернула на аллею, ведущую к особняку. Всё, времени больше не осталось. Осаму вдруг захотел попросить водителя развернуться, дать ему ещё полчаса — хотя бы десять минут. Но он сжал губы, проглотив слабость. Он уже не ребёнок. Он сам выбрал этот путь. Когда машина остановилась у парадного входа, он выдохнул, будто нырял с головой в холодную воду. Дверь открылась, и слуга в строгой форме вежливо поклонился. — Добро пожаловать домой, Осаму-сама. Он кивнул в ответ и, сжав кулаки в карманах, прошёл внутрь. Полы под ногами мягко пружинили, прохладный воздух пахла кофе, бумагой и чем-то родным. Дядя был дома. Он чувствовал это. Осталось только войти в кабинет и сказать всё, как есть. Юкичи стоял у окна кабинета, с чашкой зелёного чая в руке, глядя на сад, где ветер трепал ветви клёна. Услышав шаги, он обернулся. Осаму вошёл спокойно, сдержанно, но в глазах его кипела буря. — Доброе утро, — голос был ровный, почти официальный. — Доброе, — ответил Юкичи, жестом предложив племяннику сесть. — Я ждал тебя. Дазай сел, выпрямив спину. Несколько секунд они молчали — дядя терпеливо ждал, давая Осаму возможность самому начать. Тот сжал руки, затем — разжал. Вдохнул глубоко. И посмотрел прямо в глаза. — Я люблю его, — сказал он. Просто. Чётко. Не отводя взгляда. Юкичи на мгновение замер, будто вслушивался в само звучание фразы. А затем… он улыбнулся. Тихо. Почти незаметно. — Я рад, — сказал он, спокойно. — Что? — Осаму моргнул, не сразу поняв. — Я рад, — повторил дядя, поднимаясь и ставя чашку на подоконник. — Потому что впервые за долгое время я вижу тебя… живым. Не затравленным, не отчуждённым — а настоящим. Настоящим Осаму. Дазай выдохнул, и только тогда понял, насколько сильно всё это время сжимал плечи. — Ты не против?.. — спросил он осторожно. — Я не против любви, — сухо отозвался Юкичи, подходя ближе. — Я против всего, что разрушает. Но если ты говоришь, что он тебя бережёт, а ты — его… тогда у меня нет ни малейших оснований вмешиваться. Дазай медленно кивнул. Грудь разрывала волна облегчения. — Спасибо, — только и сказал он, и уголки губ дрогнули в слабой, настоящей улыбке. Юкичи положил ладонь ему на плечо — редкий жест тепла с его стороны — и добавил: — Заботься о нём. Он тебе доверился. — Буду, — пообещал Осаму. И знал — он не подведёт.

***

Чуя провёл ладонью по гладкому, ещё не тронутому ни одним листом, столу. Всё здесь было знакомо — стеллаж с досье, график приёмов, любимая ручка с гравировкой. Но в то же время — всё будто изменилось. Мир немного сдвинулся. Он снова был на работе, но внутри осталась тихая тревога: не за себя — за него. Первым он зашёл к молодой женщине с затяжной тревожной депрессией — сменил ей препарат, мягко поговорил, записал в карту. Второй пациент — мужчина с паническими атаками, молчаливый, но сегодня впервые при встрече сказал «здравствуйте». А третий — мужчина с ПТСР, уставший и сломленный, но Чуя увидел в нём прогресс. Это было важно. Но между приёмами его мысли всё равно возвращались к Осаму. «Он дома. У него разговор с Юкичи», — мелькало в голове. Чуя тяжело выдохнул, усевшись в своём кресле. Он видел дядю Дазая несколько раз — на официальных встречах, сдержанным, холодным, словно из камня выточенным. В нём не было мягкости. В его взгляде — ни капли теплоты. И теперь мысль, что Осаму — тот самый, светлый, сложный, хрупкий и дерзкий Осаму — может столкнуться с этим льдом лицом к лицу… Чую это пугало. Сильнее, чем хотелось бы признавать. Он не привык волноваться вот так. Не за пациента — за человека. За любимого. Он провёл рукой по волосам и посмотрел на часы. «Пожалуйста, пусть он будет в порядке. Пусть тот не обожжёт его своей холодной рукой.» Чуя остановился у палаты 320. Она давно была пуста, но номер… всё ещё резал внутри. Как шрам на сердце, что уже не болит, но помнится телу. Он закрыл глаза. В памяти всплыло, будто наяву. Осаму, поступивший поздно вечером — в критическом состоянии. Бледнее простыней, кожа серовато-синяя, костлявые ключицы, будто вот-вот прорвут кожу. Персонал говорил об анорексии и возможном саморазрушительном синдроме. Тогда всё было сухо, по делу. По протоколу. Чуя, как лечащий врач, должен был провести первичный осмотр.  Но стоило начать снимать бинты — тонкую марлю с его запястий — Дазай пришёл в себя. Его истерика была тёмной и острой, как лезвие. — Не трогайте! — сорвалось с его губ, голос надломился, глаза бегали по стенам, будто он снова оказался в той самой ванной. — Отстаньте от меня! Не смейте! Чуя замер. Он видел десятки пациентов. Но такого — никогда. Не страха — ужаса, обнажённого до последней жилки. — Это просто осмотр, — тихо произнёс он, опуская взгляд, пряча в нём сочувствие, чтобы не испугать. — Я врач. Только врач. Но Дазай всё равно дрожал. Плакал. Как будто весь его мир развалился в ту минуту, и Чуя был в этом мире чужим, нежеланным. Чуя тогда оставил его на пару минут. Стоял у стены снаружи палаты, сжав кулаки, и не мог прийти в себя. Теперь, глядя на закрытую дверь, он знал: Осаму ушёл из этой комнаты, но следы от неё навсегда остались с ними обоими. Он приложил ладонь к холодной поверхности. — Я не позволю тебе туда вернуться. Никогда, — тихо шепнул он. Чуя медленно вошёл в палату 320, как будто шагал в прошлое. Всё выглядело почти так же, как в ту самую ночь: наполовину покрашенные в бежевый стены, едва заметные следы от прислонённой мебели, и слабый, едва уловимый запах больничной стерильности, который, казалось, впитался в воздух. Здесь всё помнило Осаму. Он подошёл к кровати и сел на неё, провёл рукой по аккуратно заправленному покрывалу. Тяжело вздохнул. Внутри всё сжалось, но уже не от боли — от нежности. Он прошёл рядом с этим человеком ад, и всё же… оказался рядом. В этот момент зазвонил телефон. Чуя вытащил его из кармана, мельком взглянул на экран — Осаму. — Да, — отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Чуя… — голос с той стороны был мягкий, немного хриплый, будто после долгой паузы в разговоре. — Я поговорил с дядей. Чуя напрягся. — И?.. — Я сказал ему, что люблю тебя. На секунду в палате стало так тихо, что было слышно, как тикают больничные часы за дверью. — И что он ответил? — голос Чуи едва не сорвался. — Он сказал, что рад. Чуя прикрыл глаза. Что-то внутри, что давно было в напряжении, отпустило. Как будто после долгого плавания он наконец выбрался на берег. Он не ответил сразу, просто дышал в трубку, слушая дыхание Осаму на другом конце. — Я рад, что ты сказал ему, — наконец произнёс он. — И ещё больше рад, что ты — мой. — Я тоже… — тихо прозвучало в ответ. — Ты дома? Чуя оглядел палату, чуть усмехнулся. — Нет, — сказал он. — Вечером буду. — Кстати, — продолжил Осаму, — Мори-сан вроде как просил заехать на приём сегодня. Я подумал — раз уж всё равно еду в клинику… может, мы пересечёмся? Чуя едва заметно улыбнулся, всё ещё сидя на краю кровати. — Пересечёмся? — Если ты не против, — голос Осаму стал мягче, почти игривым, — я был бы не против выпить с тобой кофе в кафетерии. Там всё ещё делают те самые ужасные круассаны — мы могли бы посмеяться над ними вместе. Чуя тихо хмыкнул, почувствовав, как губы сами растягиваются в улыбке. — Звучит как план. Я как раз закончу обход — спущусь, подожди меня там? — Обязательно, — ответил Дазай. — И Чуя?.. — Мм? — Я соскучился. Чуя прикрыл глаза, сжав пальцами край кровати. — Я тоже, Осаму. Больше, чем ты думаешь. Свет от настольной лампы заливал кабинет мягким тёплым светом. Чуя сидел за своим рабочим столом, аккуратно заполняя ведомости — рука привычно скользила по бумаге, оставляя чёткие строчки назначений, изменений дозировок и краткие заметки по каждому пациенту. Работа успокаивала, но мысли постоянно возвращались к телефонному разговору. Он даже не заметил, как заулыбался сам себе, перечитывая фамилию «Дазай» в старых записях. Раздался лёгкий стук в дверь. — Свободно, — не отрываясь от бумаг, ответил он. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Осаму. Он был в чёрной рубашке, с расстёгнутым воротом, волосы чуть растрепались от ветра, но в глазах — ясность и спокойствие. Он был собой. — Привет, — сказал он, входя. — Я был у Мори. Он как всегда жутко формальный. Чуя отложил ручку и наконец поднял взгляд. Его лицо смягчилось. — Осаму… Я думал, ты в кафетерии ждёшь. — Хотел, но… — он пожал плечами и подошёл ближе. — Я соскучился. И подумал, что могу просто постучаться. Не пациент. Не по делу. Просто я. Чуя откинулся в кресле, чуть склонив голову набок. — Тогда просто ты можешь закрыть дверь и подождать, пока я допишу эту строчку. А потом — кофе? — С удовольствием, — Осаму улыбнулся и, не раздумывая, закрыл за собой дверь. Чуя с лёгкой усмешкой склонился над бумагами, делая последние пометки. Осаму, неспешно пройдясь по кабинету, остановился у книжной полки, провёл пальцем по корешкам, задержавшись на старом издании по клинической психологии. Взгляд его скользнул по деталям — знакомая чашка с трещинкой, часы, которые всегда немного спешили, тёплый свет, обволакивающий всё вокруг. Было как-то по-домашнему. Странно. Слишком странно. — Ты помнишь, как я впервые здесь оказался? — вдруг заговорил он, не оборачиваясь. Чуя поднял глаза, не ожидая такого резкого поворота. — Конечно. Ты был… ну, не самый простой случай. Осаму усмехнулся и повернулся к нему, облокотившись на подоконник. — Мне тогда было абсолютно плевать на всё. На клинику, на Мори, на тебя, на себя. Единственное, чего я хотел — просто, чтобы всё кончилось. Чтобы меня никто больше не трогал. Чтобы не было меня. Он замолчал, потом хмыкнул, поигрывая пальцами с краем жалюзи. — А сегодня мы с тобой трахались. Чуя откинулся на спинку кресла и фыркнул, не сдержавшись. — Ты, конечно, умеешь делать мостики между темами. — Просто… странно, знаешь? Как всё может так измениться. Тогда я тебе не доверял. А сейчас — я не только хочу быть рядом, я уже не представляю, как без тебя. Чуя посмотрел на него. Серьёзно, внимательно. И вдруг почувствовал, как в груди сдавило. — Я рад, что ты тогда всё же не ушёл, Осаму, — тихо произнёс он. — Потому что тогда бы я никогда не узнал, каково это — когда кто-то по-настоящему возвращается к жизни. И делает это не только ради себя.