Слезы господ

— Смотри в глаза, — Феликс отводит взгляд, не может больше, кричит молча, потому что красный лед в стакане не пахнет клубникой, разбитым сердцем, пошло, банально — кровь на вкус. И правда, во рту металлический привкус, а сил смотреть в глаза больше нет. — Енбок. Смотри. Хенджин смеется, дергает за подбородок, заставляет пересечься взглядами, в его глазах плещется зависть неприкрытая, и, определенно, ненависть, смешанная с самодовольством. Они играли уже долго, и теперь, когда победа для Хвана стала так близка, он не может не злорадствовать, заставляя чужое сердце биться в ритме собственных слов. — Ты же знаешь, что я прав. — Феликс не знает. Феликс знает, что не знает, знает, что не верит в это все. А еще — что врет сам себе, потому что они через это уже проходили. — Знаешь, что он не любит тебя, знаешь, что ты сам вынудил его быть с тобой, что менеджеры решили, что Чанликсы — Хенджин произносит с издевкой, разжевывая каждое слово, словно змея ядом плюется — Это весело. Только ты сам знаешь, что это не так. Ликс снова опускает голову, смотрит в пол и сжимает зубы. Только бы не сорваться, не сейчас — Чанбин услышит, увидит, снова будет зол на то, что Ли держать в руках себя не может, на то, что его собственничество перешло любые границы, только вот неужели оно одно? Хенджин не отпускает чужого лица. — Где твоя гордость, Енбок? — Хенджин называет его так только тогда, когда они наедине, знает, что это задевает еще сильнее — каждый раз тыкает Феликса во все обидные слова, в то, что он недостаточно кореец, что он недостаточно хорош для этого имени, но Хенджин делает одолжение — называет его так сейчас. — Скажи ему сам. Первый. Разорви это все, скажи, что больше не любишь его. Отпусти, дай ему быть тем, кем он хочет быть, с кем он хочет быть. — И с кем же? С тобой? — Феликс вскидывает голову и чуть ли не рычит, показывая зубы, а его голубые, ненастоящие глаза сейчас выдают его искреннюю ярость. И это победа Хенджина — вывести из себя, заставить исходить злобой, которой он только и может, что упиваться стакан за стаканом. Чужой палец на губах такой лишний, заставляет заткнуться, заставляет сомкнуть губы и смотреть глаза в глаза, но лишь на секунду — Енбок не выдерживает. Его достало это все, достало, что такой человек, как Хенджин, вообще имеет какую-то власть над его эмоциями, его отношениями. Разве эти годы он боролся за это? За то, что придется снова и снова переступать через себя, давить в себе все свои чувства? Разве этого стоит того? Определенно нет. А вот сомкнуть со всей силы белоснежные зубы за чужой фаланге, вызывая дикий крик — да. — Блять! ФЕЛИКС, КАКОГО ХУЯ? — Хенджин дергает запястьем, но Ли только сильнее сжимает челюсть, словно дикий бульдог, от чего Хван кричит снова, и этот дикий страх, эта боль в его глазах сейчас — вкуснее этого ебанного коктейля, который Ликс до сих пор держит в правой руке. — Феликс. — Тихий голос заставляет дернуться и разомкнуть зубы, резко приходя в сознание — прямо за спиной Хенджина стоит Чанбин. Плохо. Чертовски плохо. — Что происходит? — Этот конченный мне палец, блять, прокусил! — Хенджин визжит, как чертова сучка из дешевого сериала, но рэпер почему-то каждый раз покупается на это, подходит, заботливо берет за запястье, смотрит — да хуй там — ненавидит и презирает так громко, что даже звук разбивающего окончательно сердца Феликса не слышно. Хенджин и правда был прав. — Я походу его еще и вывихнул. Феликс, ты ебанулся совсем? Сначала приебался ко мне, потом вот это? Конечно — ожидаемо. Феликс, не Енбок, сам доебался, сам укусил, ничего больше не было. Эта игра зашла слишком далеко, они оба зашли слишком далеко, и если не сойти с доски сейчас — королева выбьет его. У него не осталось ничего, кроме гребанной пешки — Чанбина. А играть им сейчас, играть им в принципе — это невозможно. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Он молчит — так гордость не вопит слишком громко, просто уходит, даже не оборачиваясь, не слушая, как Чанбин просит позвать врача, как кричит что-то вслед — не важно сейчас, Чанбин даже не хотел бы сейчас слышать, что на самом деле произошло, не захотел бы поверить, а потому Феликс не хочет говорить. Это бесполезно. Он проиграл, с этим стоит смириться. Они не разговаривают день. Феликс не пытается — ему все равно, уже все равно, как будто перегорело что-то, как будто сердце он и правда на полу там оставил вместе с пустым стаканом, хотя на губах все еще остался привкус чужой крови, он — вкуснее победы, но недостаточно вкусный, чтоб утолить жажду мести. Хенджин на трансляции лезет к Чанбину каждую секунду, даже когда камера на них не направлена, он обнимает, цепляется, смеется, шепчет что-то на ухо, но Феликс не смотрит. Он слышит — этого достаточно. Достаточно, чтоб подойти к Чонину, закинуть на него руки, зная, как больно это делает Чанбину — они говорили об этом сотню раз, что пытаться вызвать ревность — глупо, что они любят только друг друга, но, видимо, все это было ложью, иначе почему рэпер сейчас такой счастливый с другим? Почему позволяет быть так близко? Почему ему плевать на то, как близко Енбок к макнэ? Феликс не видит, как Чанбин смотрит боковым зрением. Феликс не видит, как он рычит от злости. Феликс не видит, как он скидывает с себя чужие руки, как встает, только бы не видеть самому. Феликс не хочет видеть. Плакать уже сил не осталось — «Скажи ему первый, где твоя гордость». И правильно. Действительно — ударь первым, не дай добить себя окончательно, не дай разорвать словами на части, беги от себя. Будешь бежать достаточно быстро — может быть и сможешь убежать. Когда дверь комнаты открывается, Феликс даже не думает оборачиваться. Он и так знает, кто там. — Привет, Чанбин. — Голос у него тихий, надломленный, но перебить он себя не дает, все еще не дает увидеть своего лица, не дает сказать что-либо. — Прости, но тебе не стоило приходить. И прежде, чем ты что-то скажешь — все не важно. Важно лишь то, что я хочу тебе сказать сейчас. И я очень прошу тебя — просто уйди, когда я скажу. Я не люблю тебя больше. — Он врет так громко, что, кажется, любой понял бы, но, видимо, парня он и правда выбрал глупого, потому что через пять секунд дверь захлопывается, оставляя Феликса в номере одного. Боль накатывает постепенно, через четыре часа вылет в Америку, а Ли кричит в подушку, плачет и кусает запястье, чтоб не разбудить никого. Где спит Чанбин — ему не интересно. Точнее — и так понятно, где он спит, у Хенджина много места на кровати, им двоим хватит. Так пусть там и остается. Он плачет всю ночь, но, кажется, ему точно не хватило, потому что когда Чанбин приходит за вещами — Ликс прячется в туалете, включая на полную воду. И продолжая скулить, надеясь, что его не слышно. Феликс не знает, что вместо того, чтоб собирать сумку — Чанбин сидит по ту сторону двери, стирая слезы со своего лица. Феликс не знает, что Со дрожащими руками касается ручки двери ванной, чтоб открыть ее, когда в комнату заходит Хенджин, смеясь над какой-то шуткой Сынмина, стоящего в коридоре. Феликс просто слышит его голос и захлебывается, надеясь, что этой боли будет достаточно, чтоб просто умереть прямо сейчас. Он ошибается. И в аэропорту он держится, правда держится — не плачет, хотя это дается ему с большим трудом, он цепляется за макнэ, словно Чонин — спасательный круг, только вот проблема — Феликс и есть тот океан, в котором он сам же и тонет. Но он цепляется, пытается даже флиртовать сейчас, пытается улыбаться, потому что повсюду камеры, шепчет ребенку что-то на ухо. И смотрит на Хеджина с такой ненавистью, что очень жалеет, что не может придушить его прямо сейчас. А Хван только подмигивает. И одними губами шепчет — thanks. Сука. Феликс не видит, с какой болью Чанбин смотрит ему в спину, Феликс не видит, что Чанбин снова отмахивается от Хенджина, Феликс не видит, что когда они едут на эскалаторе, Чанбин стоит прямо позади, видит, как близок сейчас Ли к Чонину, и — тихо скулит, чувствуя, как на глаза накатывают слезы. Феликс не видит, что Чанбин просто пытается сделать вид, что он зевнул, что ему в глаз что-то попало. Феликс не хочет видеть. Спать с Чонином в комнате — непривычно, но Феликс держится, а с утра, как только все встают — убегает в холл сразу, хватает Джисона и умоляюще шепчет с просьбой сходить позавтракать куда-нибудь подальше отсюда. Хан понимающий — он просто кивает Минхо, смотрит так жалостливо, что Феликсу хочется ударить кого-нибудь — например себя, но он сдерживается, пьет чертов кофе, пытается улыбаться на камеру, выкладывает фотографии в инстаграм, пишет приятные слова маме — и ему кажется, что стало немного лучше. А потом он видит фотографии с Хеджином и понимает — не стало. Хван улыбается, словно он победил — он и правда победил, спрашивается, кого он еще не завалил в их группе? Чана? Самого Феликса? Явно не Сынмина — тот слишком доверчиво жмется к вижуалу, улыбается так невинно, что Енбок хочет в очередной раз разбить эту довольную физиономию, только бы парень перестал калечить чужие жизни. Или, хотя бы — жизнь Ликса. Феликс не видит, как Чанбин везде ищет его, цепляется взглядом за любую светлую макушку в толпе, даже путает его с кем-то — подбегает к незнакомцу, а потом с опущенной головой возвращается гулять по дождливому городу дальше. Феликс не видит, как Чанбин вырывается из чужих рук на просьбу Хенджина в фотографии вместе, закрывает лицо маской, надвигает кепку на глаза, только бы никто не видел его заплаканные глаза. Он не спит вторую ночь. Феликс не хочет видеть. На интервью они едут молча — точнее, молчит Феликс. Чонин смеется, Чонин липнет к нему, ребенок такой доверчивый, такой светлый, ребенок и правда волнуется за него, Ликс только принимает все это, не смотря на Чанбина, который спит на плече у Хенджина. Не смотря на Хенджина, который улыбается, смотрит в упор, проводя носом по темной макушке, даже облизывается, но Феликс только прикрывает глаза, отвлекается, правда — макнэ умеет найти подход к разбитым сердцам. Они выходят все еще вместе, Чонин рассказывает глупую историю из жизни, Феликс даже искренне смеется, а знание того, что Чанбин сейчас под одним зонтом с Хваном — не бьет уже по нервам так, как могло бы. Поэтому в туалет он идет один — просто умыться, поправить макияж, потому что скоро съемки, а времени у визажистов не так много. И когда сзади хлопает дверь, Ликс не дергается, только напевает что-то под нос. И только тепло чужого тела сзади заставляет выпрямиться и резко поднять голову, встречаясь в зеркале с чужим темным взглядом. — Не надоело еще? — Чанбин шипит куда-то в шею, обнажая зубы, оттягивая ими воротник, пуская по позвоночнику ворох мурашек. — Сколько еще бегать от меня будешь? Феликс хотел бы пытаться вырваться, хотел бы накричать, убежать — но у него дрожат колени, а из глаз непроизвольно начинают течь слезы. И это заставляет Чанбина охуеть — он ждал чего угодно, но только не чертовой истерики, поэтому он только прижимает судорожно к себе Енбока, разворачивает к себе лицом, заставляет уткнуться в джинсовку, наплевав на косметику, сжимая дрожащие плечи так крепко, как только можно. — Боже, тише, Ликс, тише. — Он зарывается пальцами в светлые волосы, тыкается носом, а после — губами, в мягкую щеку, вспоминая самый первый раз, когда он так касался парня, и неловко улыбается. — Тише. Все хорошо, я тут. И Феликс словно открывает глаза. Он видит теперь, видел тогда — просто не хотел. А сейчас хочет. — Я так люблю тебя, Чанбин, пожалуйста, пожалуйста, я люблю тебя, — голос Феликса дрожит так же сильно, как и тело, он целует лоб, виски, цепляется маленькими ладонями за чужие плечи. — Мне было так больно тогда, я соврал тебе, как я могу не любить тебя? Я люблю тебя с первой секунды, когда увидел тебя и буду любить до тех пор, пока ты позволишь хотя бы просто дышать рядом с тобой. Если тебе нравится Хенджин — я пойму, просто дай мне быть рядом, пожалуйста, я умру без тебя, я так люблю тебя. — Стоп. — Чанбин дергает за волосы, заставляя разогнуться, посмотреть заплаканными глазами в чужие черные, такие темные, что Ликс тонет в них каждый раз. — Я не знаю, что у вас там произошло, что Хенджин сказал тебе — и, честно, сейчас не интересно, расскажешь потом. Но Енбок, блять. — Со грубо стирает с чужих щек потекшую тушь, тяжело вздыхая. — Я люблю тебя. Хватит говорить такие глупые вещи или я тебя ударю, серьезно. Рэпер чуть посмеивается, за шею притягивая к себе шокированного Феликса, пытаясь поцеловать, и их любовь сейчас такая громкая, что звуки ненависти Хенджина, стоящего в дверях туалета, не слышно вовсе.