Слезы господ

Закрывай глаза — увидишь космос, проснешься в одиночестве — и пусть, потому что космос гораздо глубже твоей глотки, он затянет в себя с головой.

Феликс просто смотрит, каждый чертов раз просто смотрит, не может ничего с собой поделать уже вот два года, потому что не смотреть — значит и глаза закрыть не сможешь, потому что космос — вот он, сидит перед ним, смеется чему-то, протягивает свой телефон с видео, а на носу у него пятнышко от кетчупа. Ликс пытается сконцентрироваться на том, что ему показывают, но думает только о красном пятне, о том, как сильно хочет поцеловать Чанбина, о том, как… Чан тоже смеется, говорит рэперу, что он испачкался, а видео заканчивается, Чанбин отнимает телефон, мимолетом смотрит так, что глаза закрываются сами, всего на секунду, а синяки под по одеждой начинают ныть. Мельком в чате проглядывает «Перестаньте так закутывать Феликса, дайте ему нормальной одежды», и Сынмин давится — он знает, он случайно оказался не в том месте ночью ранее. Он кашляет, всего секунду, округляет глаза, а Феликс светится. Он и сам хотел бы — потому что синяки на вид как космос. Чанбин не смотрит, все еще пялится в свой телефон, но Енбок чувствует, как его пинают под столом, он вскидывает голову, и видит, как три пальца ударяют об стол так невесомо, что никто и не замечает. Три минуты — видимо, в туалет, не под стол же, Ликс снова улыбается, машет в камеру, отдает телефон Уджину, не обращая внимание, как главная сучка подсаживается ближе, смеется, тоже машет, говорит что-то зрителям, Чанбин только отодвигается в сторону, не отрывая взгляда от экрана. После окончания трансляции остается всего 57 секунд, Феликс, конечно же, не считает, что вы, просто Чанбин тихо стучит ногой по полу якобы в такт песни, но у какой песни будет 60 БПМ? Рэпер скалится, встает, снова не смотрит, как обычно — Феликсу иногда обидно, кажется, будто он недостаточно красив, а потом — «Если я посмотрю на тебя, то я вспомню, как прекрасно твои губы смотрятся на моем члене, ты правда хочешь, чтоб у меня встал?» Енбок хочет, но не может — для них обоих все это важно, важна музыка, чертова Америка, чертов тур, благословение папочки Чана, улыбки малыша Чонина, важно не разочаровать ни одну из стэев. А еще — важно трахнуться прямо сейчас, в туалете этой забегаловки посреди Нью-Йорка, поэтому Чанбин прижимает Феликса к стене кабинки, целуя грубо, кусая и без того пухлые губы, вслепую пытаясь нашарить защелку. Снаружи играет легкая музыка, зайти может кто угодно, кто угодно может услышать, как прекрасно звучат эти блядские стоны таким низким голосом, но Феликсу все равно, он не собирается затыкаться, видя, как от каждого звука глаза напротив темнеют еще сильнее. Закрывай глаза — увидишь космос, проснешься в одиночестве — и пусть, потому что космос гораздо глубже твоей глотки, он затянет в себя с головой. Чанбин проверяет самостоятельно, надавливая на плечи, и в тишине, без таких необходимых сейчас стонов звук расстегнутой молнии звучит как крик о помощи. А потом Феликс поднимает глаза. И Со остается только зажмуриться, чтоб не кончить тут же, остается только погружаться в свой космос влажное тепло чужого рта, толкаться до горла, со всей силы сжимая чужие светлые волосы, раз, два — полетели отсюда. Феликс снова стонет, словно снова и снова натирать колени во всех местах, что они успевают побывать — в отельных туалетах (почти во всех), в самолетах, в аэропортах, концертных залах, даже чужих отельных номерах — это то, о чем он мечтал всю свою ебаную жизнь, и когда прослушивание проходил — так и сказал. Всегда мечтал отсасывать Чанбину. И не соврал. Бин дергает его за волосы снова, открывает глаза и опускает взгляд, сам не сдерживает стона. Ликс смотрит так, будто сознание потеряет, если прямо сейчас не вставить ему без подготовки, потому то даже рот не закрывает, когда лишается члена в нем, потому что слюни с языка капают прямо на пол, а из-под фиолетового воротника выглядывают такие же фиолетовые пятна. — Пожалуйста? — Голос еще ниже, чем обычно, такой хриплый, выебанный, и Чанбину хочется запустить лайв прямо сейчас, здесь, показать фанаткам, каким Ли Феликс бывает только для него одного, как прекрасен он может быть в грязном туалете в центре Нью-Йорка, умоляя выебать его. — Пожалуйста, Чанбин, ты нужен мне. И каким может быть сам Бин, когда Енбок просит так, цепляется руками в перчатках за джинсы, пытаясь подняться с пола, но ноги не слушаются совершенно, но он справляется — залезает на унитаз, держится за стену, встает, хватается за плечи, шею, смотрит в свой космос глаза напротив, облизывает и без того влажные губы, ему так нужно сейчас, так хочется. Чанбин дает — целует, подхватывает под задницу, сжимая пальцы со всей силы, слыша тихое шипение — конечно, синяки ведь еще наверняка не сошли, они наверняка еще темной россыпью космоса по ягодицам остались, но Со не расслабляет хватки, только сильнее сжимает, знает ведь, как сильно нужно. — Ты ведь был хорошим мальчиком, Енбок? — Феликс тихо стонет, его откровенно кроет, когда рэпер зовет его так, когда говорит так тихо, так грубо, так властно, одной рукой залезая в брюки, а другую перемещая на шею, вжимая Ли обратно в стену. Чанбин всегда любил грубо — он сказал об этом сразу, сказал, чтоб ангел летел обратно на небеса, потому что адское пламя подпалит ему крылья, но разве Ликс слушал? Он только сказал — «Поцелуй меня, Чанбин-хен», чувствуя, как руки плотным ошейником смыкаются на его шее под прицелом камер. Его крылья сгорели до тла, а незримое клеймо так и осталось чуть повыше ключиц, на щеке, на всем, блять, теле. Чанбин даже штаны до конца не снимает, только сдергивает их с чужих ног до колен, чуть разворачивает за бедра, заставляя нагнуться и лечь грудью на сливной бачок, пальцами проходясь между ягодиц. Ну конечно, Феликс и правда проходил смазанным весь день, и как только не запачкал белье? — Умница. — Со рычит, нагибаясь, задирая футболку, прижимаясь носом к загорелой после каникул в Австралии пояснице, смыкая зубы рядом с таким же темным пятном, оставленным после самолета, вызывая только тихий скулеж. На стоны Феликса не хватает — только на громкий всхлип, когда Чанбин все-таки входит в него сразу и до конца, вжимаясь бедрами в искалеченную задницу, сжимая в кулаке светлые волосы, заставляя выгибаться в спине. — Боже… — Ликс и правда скулит, он видит свой космос прямо сейчас, он чувствует его внутри себя, это так невозможно, невероятно, особенно после того, как целый день хён игнорировал его присутствие, уходил гулять с другими, не трогал, не смотрел, не… — Может называть меня просто Чанбин. — Не трахал вот так. Рэпер смеется куда-то между лопаток, двигается быстро, сжимая пальцы на талии, на которой и так уже живого места нет. Раздень кто Феликса — сказали бы, что он — жертва семейного насилия, он, может, и подтвердил бы, но когда до хруста в спине выгибаешься, выкрикивая чужое имя так громко, что даже в зале слышно, от чего Сынмин в очередной раз становится похожим на помидор, а Чан роняет вилку — похуй на все. Космос поглотил целиком.