Слезы господ

— Заебало. — Да, абсолютно заебало, Со Чанбин говорит это себе каждый день, каждый раз, когда Енбок в очередной раз виснет на нем/лезет обниматься/приходит спать с ним в кровать/целует в щеку (просто подчеркните нужное), и это уже вовсе не привычка, нет, его правда-правда все это невыносимо заебало сделай так еще. — Я тебе что, носильщик? — Ну хен. — Феликс поднимает обиженные глаза, продолжая держаться за чужую шею, продолжая быть чертовски влюбленным и наглым, как будто ничего на свете кроме Со Чанбина для него значения не имеет. Он наглеет еще сильнее, подпрыгивая и обхватывая чужие бедра ногами, заставляя подхватит себя под талию. — Я не могу идти, донеси меня, пожалуйста, у меня все болит, хен, тебе что, меня не жалко? Он тараторит прямо на ухо, шумно выдыхая, прижимаясь ближе, тыкаясь холодным носом, упираясь лбом в чужой висок, а категорический натурал внутри Чанбина рвет и мечет от злости — заебало. Определенно точно заебало. Они тренировались без остановки часов шесть, не меньше — Чан был бесконечно злым, под конец чуть ли не кидался на бедного Минхо, который никак не мог запомнить свою партию, орал на всех, больше всего — на Феликса, который, вместо танцев, каждую минуту старался оказаться рядом с рэпером, старался обнять, уткнуться носом в шею, завывая, что он так больше не может, после чего лидеру раз за разом приходилось оттаскивать его за шкирку на место. Тело и правда ломит невыносимо, а спать остается дай боже всего часа четыре, если не меньше, а идти до комнаты Енбока слишком далеко (всего-то до следующей двери), поэтому Чанбин, наступив на свои принципы (читай — наплевав и попрыгав на них) затаскивает его к себе, кидая безвольной куклой на кровать, где Ликс сразу разваливается на манер морской звезды и снова начинает ныть. — Думаю, в душ можно сходить с утра. — Чанбин стягивает через голову футболку, скидывая ее куда подальше и нагибаясь, чтоб развязать шнурки. Не хватало еще раздевать тут этого малолетку, а ведь обязательно заставит это делать, тащить на себе до ванной, а там еще, упаси господь, трогать его тело. А повторять о том, натуралы таким не занимаются — бесполезно. — А я бы сходил с тобой в душ вдвоем, хен. — Рэпер кривит лицо и показывает фак, вызывая тихий смех, разгибаясь и расстегивая штаны. Ликс перекатывается на кровати, устраиваясь так, чтоб не пропустить не единой детали, нагло улыбаясь, будто не он только что страдал от того, как он хочет спать, как у него болит все-все-все, и что идти куда-то — смерти подобно. Со фыркает и отворачивается — подкаты из парня сыпятся без остановки уже на протяжении… скольких месяцев? Дай боже с знакомства, хотя первое время Феликс и пытался строить из себя стеснительного недотрогу, делая вид, что вообще не влюблен, но. Когда всем все стало ясно — он пошел в атаку, каждый раз заставляя Чанбина осуждающе качать головой. Говорить о том, что он, дарк-рэпер — натурал, пытался уже тысячу раз, эффекта не было никакого. Ликс только кивал, мило улыбался, закусывал губу, обнимал за шею, целовал в щеку и сваливал, оставляя покрасневшего как помидор сурового рэпера Чанбина наедине со своими мыслями. — Завтра отснимем и отдохнем, Хенджин предлагал напиться. — И получить пизды от бати Чана, который алкоголь на дух не переносит, как и сигареты, которыми от Феликса воняет за версту, за что он постоянно получает по своей рыжей макушке. — Эй, ты что, уснул? Енбок, и правда, лежит, прикрыв глаза, совершенно не реагируя на то, что ему говорят, развалившись на всей поверхности кровати, даже не удосужившись раздеться или хотя бы снять с кровати покрывало. — Эй, ты может хотя бы подвинешься? — Попытка пихнуть оказывается абсолютно бесполезной. — Придурок. Чанбину остается только в очередной раз покачать головой, завести на телефоне будильник и устроиться прямо на груди у Енбока, кое-как пытаясь вытащить из-под тяжелого тела одеяло, чувствуя, что еще немного — и он отключится. Просыпаться в кровати в одиночестве — привычно, но по какой-то непонятной причине Чанбин чувствует беспокойство, когда не находит Феликса в номере после звонка будильника, его нет в ванной — конечно, он, скорее всего, уже у себя, переодевается, готовится к съемкам, рэпер даже смеется над собой, ушел — и слава богу, без липучки немного попроще. Только вот почему-то так не хватает хриплого «Доброго утра», не хватает заспанной веснушчатой мордахи, рыжих волос, которые лезут в рот и в нос, но… Блять. Чанбин бьет себя по лицу за такие мысли. Неужели вся эта голубая хуйня действительно передается воздушно-капельным путем? Упаси господь. Это все невероятно заебало, да, именно заебало, и влюбленный взгляд Енбока тоже заебал, и то, что менеджеры называют «фансервисом», сам Ликс невероятно заебал. Чанбин отвлекается. Моется, красится, одевается — почти и не думает о Феликсе, даже когда ложится на пять минут на кровать, чтоб пролистать инстаграм — не думает, хотя подушка Енбоком насквозь на ночь пропахла. И абсолютно точно не ложится на нее специально, не обнимает ее и не рычит от злости, когда видит в ленте фотографию Феликса с фансайна, где он обнимает макнэ. Конечно нет, натуралы так не делают. Съемки проходят хорошо — даже более чем, Минхо не лажает, Джисон не прожевывает слова, Чан не орет на Феликса за то, что тот вместо съемок думает о Чанбине, потому что… А потому что Ликс вообще внимания на рэпера не обращает, смеется о чем-то с Чонином, обнимает Хенджина, читает свою партию, словно хочет похитить чье-нибудь сердце прямо сейчас, но совершенно не подходит к Чанбину. Отлично, это просто восхитительно, Со радуется без остановки, что, наконец-то, можно просто танцевать, можно думать о музыке, а не о том, как хорошо, когда чужой нос утыкается в затылок, о том, что руки, подхватывающие под талию, заставляют забыть вообще все движения, что он учили, о том, что… Блять. О том, что Со Чанбин — натурал до мозга костей, не иначе. Когда Хенджин в гостиной торжественно достает бутылку соджу — Чан закатывает глаза и уходит в студию, не желая даже рядом находиться с подобным вопиющим нарушением правил, желая и макнэ с собой утащить, но Чонин уговаривает разрешить остаться с обещанием даже не дышать в сторону бутылки. — Увижу тебя пьяным — месяц сидеть нормально не будешь. — АйЭн радостно кивает головой и выпроваживает папочку лидера за дверь, сразу же подставляя пустой стакан, наливая себе алкоголь. — Не налегай так сильно, малыш, не хочу тащить тебя до кровати. — Хенджин смеется, облизывается, что-то говорит, а Чанбин смотрит на Феликса, который, почему-то, на рэпера не смотрит вовсе. И это так непривычно, так, почему-то, раздражающе — даже больше, чем подкаты, больше, чем все поцелуи, больше, чем все, что вообще может быть. — Сыграем в правду или действие? — Мы что, на школьной вписке? — И правда — половина из присутствующих школу еще не закончила, а наиграться в бутылочки и все остальное не особо есть возможность, когда ты трейни. — Ладно-ладно, не надо на меня так смотреть. Чанбин откинулся на спинку дивана, смиряясь с тем, что напиться со спокойной душой в одиночестве ему никто не даст, поэтому придется подчиняться правилам обнаглевших детей. — Итак, Феликс, правда или действие? — Сынмин залпом опрокинул в себя стакан смешанной с апельсиновым соком водки, даже не поморщившись. — Действие. — Хм, признайся в любви одному из присутствующих. — Ох, блять, естественно. Чанбин вздыхает, закатывая глаза, зная, что сейчас опять начнется. Он только подумал, что может отдохнуть от голубизны хотя бы вечером, так нет же, вот она. — Я люблю тебя. — Феликс смотрит, только вот не на Со — на Чонина, который мгновенно заливается краской, а у рэпера в душе что-то трескается и он дергается, роняет свой стакан, обливая штаны соджу, тихо материться, не обращая внимания на то, что Енбок тихо ухмыляется, смотря боковым зрением. — Да, Ян Чонин, я всегда любил тебя, ты будешь моим? Ли вскакивает с пола, переползает ближе к АйЭну, треплет его по темным волосам, чуть ли не на колени к нему залезая, продолжает нести всякий бред, пока ребенок прячет лицо в ладонях. А Чанбину кажется, что он сейчас взорвется — не от ревности, конечно же, натуралы не ревнуют других мужиков, нет — он просто зол, что Феликс свое гейство при себе держать не может, еще на ребенка лезет. И рэпер совсем не хочет быть на его месте. — Так, так, все, хватит. — Хенджину в какой-то момент становится не до смеха, он-то себе ревновать не запрещает и оттаскивает макнэ от разошедшегося, видимо окончательно запьяневшего Енбока, который разваливается на полу, совершенно бесстыдно не поправляя майку, которая задралась чуть ли не до груди. — Ликс, крути. Енбок лениво толкает пустую бутылку, а когда горлышко останавливается напротив черных кожаных штанов — испуганно поднимает глаза и впервые за день встречается с Чанбином взглядом. Кто-то присвистывает, кажется, Уджин — а Феликс чувствует, как под этим темным, таким ненавидящим взглядом он начинает сгорать. — Действие. — Лучше так, чем слушать «Ой, а кто тебе нравится?» — Чанбин-хен. — И тут Со уносит. Он видит, как в испуганных глазах появляется такой знакомый огонек, а на губах — такая же знакомая ухмылка, и внутри все сжимается. Он знает — он уже видел это все, он помнит, чем все закончилось тогда, у реки, а сейчас… Сейчас на них не направлены камеры, сейчас они пьяны, и — Трахни меня, Чанбин-хен. Они все еще в общей гостиной, вокруг все еще шесть других людей, один из которых — вероятно, Чонин, от таких заявлений давится и никак не может откашляться, но проверить, он ли это — Чанбин не может. Он не может оторвать взгляда от чужих глаз, которые смотрят на него так пьяно, так охуевше, а Со и слова в ответ сказать не может, потому что ожидал все, что угодно, но только не этого. Он хочет что-то ответить, он должен что-то ответить, но слов не находит, чувствуя, что внутри, опять, почему-то, что-то сжимается, и потому он просто вскакивает с пола, поднимает бровь и выходит из комнаты в полной тишине, слыша, как Феликс подрывается вместе с ним. Хенджин говорит что-то вслед, вроде даже бы шутит — но никто не смеется, а дверь кухни, закрываясь, отсекает чужие голоса. Чанбин стоит около открытого окна и пытается дышать свежим воздухом, пытается не злиться, пытается протрезветь, но ярость медленно заполняет его, заставляет пальцы сжиматься на подоконнике сильнее, заставляя шумно выдыхать, чтоб не зарычать снова. Он не животное. Он — гребанный натурал. — Какого хуя, Енбок? — Рэпер поворачивается, сжимая челюсть, только бы не дать парню в морду сейчас. — Скажи мне, что ты пошутил и мы оставим все, как было. Или уебывай отсюда и никогда больше не подходи ко мне. — Как было? — Феликс отводит обиженные глаза, качая головой. Он устал, откровенно устал столько времени бороться с собой, бороться с чувствами, с ебаной болью, прикрываться шутками и улыбками каждый раз, когда душу, буквально, на рвет. — Чанбин, я люблю тебя. — Блять. — Громкий звон разбитого стакана, который падает со стола от сильно удара кулаком. — Как ты заебал меня этим всем, заебал своей любовью, сколько можно? Мне не нравятся парни, я говорит тебе это уже, почему ты продолжаешь вынуждать меня делать тебе больно? — Почему ты не можешь просто смириться с тем, что я люблю тебя? Я ничего у тебя не прошу, только позволить мне быть рядом, — Ага, а только что трахнуть тебя попросил, наверное, Сынмин, — Просто я не могу держать это в себе. Ты такой красивый, такой умный, у тебя такой охуенный голос и… Я ведь тоже не гей, но так случилось, почему я должен страдать из-за этого? Тебе так сложно полюбить меня хоть немного? Ну конечно, как всегда думает только о себе — заебало, Чанбин правда пытается контролировать себя, пытается не дать себе распускать руки в очередной раз, но все равно хватает Феликса за шею, вбивая его в стену, прилично прикладывая об нее затылком, другой рукой зажимая чужой рот. — Заебал. Только об этом думаешь? В кои-то веки подумай о нашем будущем, мы все работаем ради всего этого, ради наших фанатов, ради музыки, ради нас самих, а все, о чем ты думаешь — как бы потрахаться со мной? — Феликс пытается дергаться, но Чанбин давит сильнее, перекрывая доступ кислорода, коленом между ног вжимаясь. — Так может мне и правда трахнуть тебя прямо сейчас? На кухне, когда за стеной твои названные братья, м? Ты этого же хотел, так давай же, раздевайся. Енбок смотрит на него с непониманием, а потом Чанбин его отпускает, хватает за талию, толкает в сторону стола, скидывает с него посуду — и вроде бы что-то снова бьется, но рэпер ничего не слышит, потому что кровь в ушах бьет громче, чем бит на записи, потому что маленький обнаглевший натурал до разума докричаться не может. Феликс не сопротивляется, молча ложится грудью на стол, позволяет задрать на себе футболку, позволяет стащить с себя штаны с бельем до колен, даже ударить себя по ягодице позволяет, только тихо стонет — и Чанбин замирает. Потому что Енбок, блять, растянутый, И смазанный. — Ты что, блять, серьезно? — Ли только оборачивается через плечо, уже не выглядя испуганным, только снова улыбается, выгибается, двигая бедрами назад, за рукой, словно напрашиваясь на еще один удар. И получает его. — Ты что, поэтому сегодня игнорировал меня? Потому что собирался потрахаться со мной сегодня? — А ты думаешь легко с пробкой в заднице весь день ходить, смотря на того, на кого стоит блять до боли? Я вытащил ее час назад только. — Чанбин, вроде бы, слушает, но совершенно не слышит, охуевше приоткрыв рот, пытаясь заставить себя не представлять, как Ликс утром в душе вставляет в себя пальцы, как вечером вынимает… Так, блять. Он натурал. И него встал. — Так что, Чанбини-хен, ты собираешься трахнуть меня или так и будешь смотреть? — Одевайся, пойдем отсюда. — Голос хриплый, как будто его в глотку всю ночь долбили, взгляд все никак сфокусироваться не может, Чанбин дожидается, пока Енбок натянет штаны, а после хватает его за руку и тянет прочь из кухни, стараясь не смотреть на сидящих в гостиной ребят. Со затаскивает Феликса в свою комнату так же, как и прошлой ночью — кидает на кровать тоже, стягивает с себя футболку, развязывает шнурки и — перестает думать, потому что в этот раз Енбок все же находит в себе смелость силы раздеться, силы посмотреть Чанбину прямо в глаза, закусывая губы. Откуда он этому научился — Со обязательно узнает, но когда-нибудь после, потому что алкоголь в крови все еще зашкаливает, а член все еще, блять, стоит, точнее — еще сильнее, чем до этого. — Чанбин-хен. — От низкого, хриплого голоса Феликса крышу сносит всегда, Чанбин соврал бы, если бы сказал, что это не было его проблемой все это время с момента их знакомства, то, как этот мелкий засранец смотрит, как улыбается, как зовет его, но сейчас, когда он абсолютно раздетый касается темнеющих пятен на шее, оставленных чанбиновыми пальцами — это все кажется совершенно незаконным. — Трахни меня, Чанбин-хен. Это просто желание в чертовой игре, это точно оно, это ничего больше — точно не то, что, вообще-то, Чанбин дрочил на Феликса уже сотню раз, каждый раз убеждая себя, что этого никогда не было, что Чанбин никогда не позволял быть так близко, что каждую ночь ему снились эти блядские веснушки, нет. Натуралам такое не снится. Натуралы не целуются взахлеб, дорвавшись наконец-то до чужого рта, не кусают губы и ключицы до крови, не рычат на ухо, входя до самого конца, не заводятся еще сильнее от стонов. А стоны голосом Феликса — это определенно лучшее аудио-порно, которое только можно найти. И кончить под них явно будет проще, чем под зацикленную на час версию партии Феликса из Сынджонки. Нет, Чанбин, конечно же, этого не делал — натуралы так не делают. Натуралы не трахают своих друзей, не душат их до темноты в глазах, не стонут их имя без остановки, кончая внутрь, не пачкаются в чужой сперме, сжимая руку на члене, не целуют каждую оставленную после себя отметину. А с утра, проснувшись от очередного будильника — не пересчитывают веснушки на спящем лице, не прижимают к себе ближе с полноправным осознанием, что натуралы в парней не влюбляются. А вот Чанбин — да.