Квартирный вопрос.

В магазин я ехать согласилась. Завтра — пожалуйста, поеду, а сейчас мне не терпелось попасть домой и всё самой посмотреть. Если честно, за эти две недели я раз двадцать покаялась, что уехала и самолично не слежу за ремонтом: вдруг что-то сделают не так, как я хочу? Но тётя ждала меня в гости, и дядя Боря меня уговорил поехать и отдохнуть, заявив, что изводить придирками дизайнера и рабочих вполне сможет и Хедер. А я звонила подруге каждый день и требовала подробного отчёта. Вчерашним вечером она меня в очередной раз успокоила, заверила, что всё в ажуре, а сейчас я всё равно волновалась и в квартиру входила, замирая от предвкушения. Дядя Боря наблюдал за мной с улыбкой, переглядывался с Хедер и время от времени многозначительно хмыкал.  — Я люблю эту квартиру, — заявила я, обойдя все комнаты. — Люблю! — подошла и дядю обняла. — Спасибо.  — Квартира на самом деле отличная, — заявила Хедер, распахивая дверь на балкон. Я подошла и в который раз порадовалась открывшемуся виду. — Церковь вписывается… какое-то благодушие во мне просыпается. Дядя Боря насмешливо посмотрел на нас и отвернулся. Мебели в квартире был минимум, зато коробок с моими вещами уйма. И пока дядя пытался отыскать в одной из них посуду, мы с Хедер занялись обедом. Точнее, занялась я, а подруга издевалась над огурцом, кромсая его на малюсенькие, ни к чему непригодные кусочки. Сунула в рот ломтик и захрустела. — Я Вовку выгнала, — вдруг заявила она, а я удивлённо посмотрела. — Опять? Вы же только недавно помирились. — Надоело, Астрид, сколько можно с ним нянчиться? Он только и делает, что на гитаре своей бренчит. Гений доморощенный. Я усмехнулась. — Так ты же его за это и полюбила. — За гениальность? — За то, что бренчит. Хедер удручённо кивнула и отложила нож. — Дура я, да ещё жалостливая. Но теперь всё. Я махнула на неё рукой. — Простишь. — Ничего подобного, — фыркнула подруга. — Я уже и заявление на развод подала, и гитару его в окно выбросила. Вот тут я натурально ахнула. — Разбила? — Да чёрт с ней. Я сложила порезанные помидоры в глубокую миску, в нерешительности посмотрела на подругу. — Хед, жалко. Он же без тебя пропадёт. — А я с ним пропаду. Как вижу его, аж тошнит. Пусть катится к своей мамочке, она его за гениальность очень уважает, вот пусть и кормит. А я буду деньги экономить. В конце концов, я тоже такую квартиру хочу. Только без церкви, а то совсем расклеюсь, буду о грехах своих постоянно вспоминать. — Он будет к тебе таскаться, и ты его всё равно пожалеешь, — не поверила я в чёрствость подруги. Но та лишь мстительно усмехнулась.  — А я квартиру сменю. Нищему, Астрид, собраться — только подпоясаться. Вот я и съеду. Между прочим, утром уже Ленка звонила, она мне вариант подберёт, чтобы к работе поближе. Я покачала головой. — Что-то ты больно торопишься. Влюбилась, что ли? Хедер насторожилась. — С чего ты взяла? — Суетишься больно. И гитару разбила, не пожалела. — Далась тебе эта гитара… — Так что, влюбилась? — не отставала я. Хедер рассерженно фыркнула. — Мне вот только этого счастья не хватает. От одного дурака никак не избавлюсь, зачем мне ещё один? — Так ты найди не дурака. — Найди! — передразнила меня Хедер. — Словно это так просто. В холодильнике обнаружилась бутылка вина, как оказалось, это Хедер проявила предусмотрительность несколько дней назад и запаслась на случай праздничного обеда или ужина. Дядя Боря ловко выдернул пробку, разлил вино по бокалам и мы выпили за мою счастливую жизнь в новой квартире. — К этой квартире ещё жениха хорошего, — не к месту вставил дядя Боря, а мы с Хедер переглянулись и дружно вздохнули. Дядя растерянно посмотрел на нас. — Что это вы вздыхаете? — А где их взять, женихов хороших? — нараспев протянула Хедер, отворачиваясь к окну. Дядя Боря задержал на ней взгляд, затем хмыкнул и замолчал. Я тоже молчала, не хотела поддерживать провокационную тему, зная, что ни чем хорошим подобный разговор закончиться не может. Хедер заметила, что дядя Боря о чём-то призадумался и посоветовала: — Вы ешьте, Борис Владимирович, ешьте. Нам ещё на работу надо. — Надо, да? — «огорчилась» я и сочувственно улыбнулась. Было немножко стыдно, но мне на самом деле не терпелось остаться одной. Не торопясь осмотреть комнаты, а потом выйти на крышу, поставить мольберт и забыть обо всех на свете. Что может быть лучше тишины и покоя? Несколько часов пролетели совершенно незаметно, только иногда я отвлекалась на шум машин внизу, поглядывала с крыши на обычную уличную жизнь, на людей, улыбалась неизвестно чему и возвращалась к мольберту. А когда зазвонил телефон, даже расстроилась немного. Солнце как раз затронуло купола церкви, красиво было, невероятно, глаз не оторвёшь, а тут звонок, который разрушил очарование. Правда, расстраивалась я недолго. Вернулась с трубкой на крышу и решила похвастаться: — Дима, ты не представляешь, какая красота! Лёгкий смешок, а потом самый волнующий голос на свете поинтересовался: — Ты уже вернулась? — Вернулась, сегодня. А ты? — вышло более взволнованно, чем было необходимо, но что я могла с собой поделать? — Ты вернулся? — Приеду через пару дней. Очень по тебе соскучился. Я закрыла глаза. — И я по тебе. Две недели не виделись, сумасшествие какое-то. — Расскажи мне, как у тебя дела. — Всё хорошо, Димочка, правда. Отдохнула прекрасно, там такая природа, я целыми днями рисовала. — Прекрасно. Как вернусь, будем открывать новую выставку, надеюсь, ты готова. — В этот раз готова, — заверила я. — А почему ты не спрашиваешь меня про квартиру? Дима рассмеялся. — Спрашиваю. Как твоя квартира? — Просто замечательно! Хедер постаралась, всё сделали, как я хотела. Кухня большая, три комнаты, а вид… Дима, тут такая крыша, и старый город, как на ладони. Это моя мечта! — Я очень за тебя рад, — добавил он. — Борис Владимирович наверняка постарался. — При чём здесь это? — перебила я. — Я хочу, чтобы тебе понравилось. — Я же знаю твой вкус. Мне обязательно понравится, милая. Не переживай. Солнечный свет, отливающий от церковных куполов, перестал меня занимать. — Дима, когда ты вернёшься? — Через два-три дня. Не грусти, скоро я буду с тобой. Я разглядывала набросок на мольберте, собираясь с силами. Запретила себе страдать, и бодрым голосом продолжила:  — Это даже хорошо. В квартире совершенно нет мебели, а к твоему приезду я… В трубке послышался женский голос, Диме снова стало не до меня, а я только бормотала, не желая останавливаться и задумываться о том, что у него есть дела и поважнее моих разговоров. Ему снова не до меня…  — К твоему приезду я обставлю квартиру, и тебе обязательно понравится… Он не слушал и я замолчала. Отвела трубку от уха и потёрла лоб, болезненно морщась. Глядела вдаль, на неровные, зачастую тусклые крыши частных домов, и только дышала глубоко, пытаясь справиться со слезами. К тому моменту, как он вернётся к разговору, мне надлежало справиться с собой, чтобы в голосе не дрожали невыплаканные слёзы. Устраивать истерики не в моём амплуа, Дима это знал, и когда я порой всё-таки срывалась, он расстраивался. А я потом чувствовала себя виноватой. У него и так проблем много, он старается уделять мне каждую свободную секунду, а я всё равно нахожу к чему придраться. — Я уже иду, — сказал он в сторону, а потом его вздох в трубку и виноватый тон: — Прости. — Тебе надо идти? — Денис в бассейне купается, его нельзя одного оставлять. — Да, я понимаю. — Ну, не злись, Миледи… Он один так меня называл. — Я не злюсь, — заверила я его. — Иди к сыну. — Я скоро приеду, — добавив в голос волнующей хрипотцы, проговорил он. — А ты обставляй квартиру и жди меня. Я тебя люблю. Слышишь? Я поневоле улыбнулась. — Слышу. — Это не тот ответ, на который я рассчитывал, — рассмеялся Дима. — Порадуй меня. Мне ещё как-то надо прожить эти три дня без тебя. — Мне тоже… — Что?  — Я тебя люблю. Возвращайся скорее, я с ума схожу. Правда. Нужно срочно избавиться от трёх лишних килограммов. Вот о чём я думала, когда блины тёти ела? Помнится, когда я влюбилась в Димку, Хедер впервые назвала меня дурой. Прямо в глаза сказала — ты дура. — Зачем тебе этот потасканный женатик? — удивилась она, а я тогда жутко обиделась. Особенно за эпитет «потасканный». В моих глазах Димка был едва ли не рыцарем, по крайней мере, в моём окружении более интересного мужчины (конечно, не считая дядю!) попросту не было. А так как барышней я была романтичной, то влюбилась в него с первого взгляда. Как увидела статную фигуру, повелительный наклон головы, встретила тёмный, обволакивающий взгляд — так и пропала. Но у меня и мысли не было, что такой парень на меня внимание может обратить. Хозяин картинной галереи, который мог говорить о живописи часами, тихим, рокочущим голосом, который сводил с ума всех девушек, до слуха которых доходил этот обворожительный баритон, и я — юная студентка с извечной папкой с набросками на плече. Я сама себе казалась жутко глупой, ходила за ним, как околдованная, хорошо хоть не одна была, а в компании своих однокурсников. Галерея Йоргенсона открывала выставку молодых художников, и нас пригласили для знакомства перед официальным открытием. Димка, хотя тогда для меня он был совсем не Димкой, а Дмитрием Николаевичем, сам лично встретил нас и долго рассказывал о предстоящей экспозиции. Он не любил неожиданностей, тем более неприятных, и поэтому предпочитал всё обсуждать заранее, обговаривать каждую деталь. Он был педантом, но это лишь добавляло ему шарма. Сдержанный, интеллигентный, прекрасно образован, знающий себе цену… Неудивительно, что я влюбилась в него с первого взгляда. Но просто влюбилась: потомилась, наблюдая за ним со стороны, подивилась тому, что парень моей мечты всё-таки существует в реальной жизни и ушла, мысленно позавидовав его жене, потому что прекрасно рассмотрела обручальное кольцо на его пальце. Весь день проходила, как пришибленная, всё мечтала о чём-то, улыбалась невпопад, а ночью, когда девичьи мечты стали приобретать глобальный размах и я в голове прокручивала уже третью «историю нашей романтической любви», встала и по памяти нарисовала его портрет. Мне казалось, что я помню его лицо досконально, каждую чёрточку, а поняла, что ошибалась только при следующей нашей встрече. Мы встретились на выставке, куда я пришла в сопровождении дяди, держалась за его локоть и незаметно поводила плечами, чувствуя себя неуютно в новом платье. Дядя Боря был горд неимоверно, наприглашал на первую выставку племянницы кучу знакомых. Я ещё из-за этого нервничала. В зале всего две моих картины, и те в углу висят, а дядя вёл себя так, словно выставка персональная и я здесь звезда. Выталкивал меня вперёд, заводить нужные знакомства, а я краснела и молчала, как рыба об лёд, не в силах выдавить из себя ни одного подходящего для случая слова. А когда хозяин галереи подошёл нас поприветствовать, чуть в обморок не упала. Он разговаривал с моим дядей, поглядывал на меня с любопытством, а я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Чувствовала себя под его взглядом никчёмной дурёхой в дешёвом платье. Кажется, ни одного слова не вымолвила, а когда к нам подошла его жена, решила, что это самый жуткий день в моей жизни. Была мечта, и нет её. Даже маленькой, недавно появившейся, и той лишили.