Квартирный вопрос.

На следующий день я приехала в галерею, встретилась с Йоргенсеном и пропала окончательно. Он снова устроил мне экскурсию, теперь уже лично для меня, рассказывал какие-то невероятные истории, говорил о моём будущем, а я смотрела на него, затаив дыхание, и только кивала в такт его словам, совершенно не вникая в суть. Чувствовала себя рядом с ним девчонкой несмышленой. Пару раз ловила его заинтересованный взгляд и тут же заливалась румянцем и отворачивалась. Меня мучили угрызения совести, как без них? Постоянно напоминала себе, что у него жена, ребёнок, а я лишь любовница. Разлучница. Но каково это было — влюбиться впервые в жизни. До этого великое чувство как-то обходило меня стороной, выскальзывало из рук, как я не пыталась за него ухватиться, стараясь не прослыть синим чулком и привередой. Но упорно видела в своих поклонниках одни недостатки. Хотя, если на чистату, толпы поклонников, как например, у Хедер, у меня не было никогда. Под окнами моими не бродили влюблённые, с букетами не поджидали у подъезда, и не убеждали, что жизни без меня не мыслят… У Хедер как-то был такой поклонник, чрезвычайно романтичный молодой человек, она с ним здорово намучилась, даже цветы подаренные в окно выбрасывала ему на голову… Тогда цветы, теперь гитару… странное увлечение. А я вот до двадцати трёх лет ни разу влюбиться не сумела, уже мысленно рукой на себя махнула, и недоумевать перестала. И, видимо, чем-то мужчин от себя отталкивала, наверное, недоверием, которое во взгляде моём появлялось. Если слышала комплимент, то невольно начинала подозревать человека во всяческой корысти. Хотя, что, собственно, с меня взять? А вот в Димку влюбилась и совершенно потеряла голову, как только он сделал первый шаг. Он говорил, что долго искал ко мне подход, а я считала это бахвальством с его стороны. Какой подход, когда я слова ему поперёк сказать не могла? Он говорил о выставке — я согласно кивала, приглашал на обед — я кивала, попросил разрешения поцеловать — я так же безмолвно кивнула и только таращилась на него совершенно глупо. А потом удивлялась тому, что он мог найти в безмолвном, одуревшем от свалившегося на него счастья, создании. Чувство восторга пошло на спад, когда угрызения совести дали о себе знать. А когда я пыталась поговорить о сложившейся ситуации с Димой, тот неизменно вздыхал и смотрел на меня умоляюще. — Нам обязательно говорить об этом сейчас? — А когда? — всё-таки рискнула удивиться я спустя полгода. — Ты постоянно отмахиваешься от меня. — Я от тебя отмахиваюсь? Вот прямо сейчас? Он завязывал галстук, аккуратно поправил узел и обернулся на меня. — Астрид, ты несправедлива ко мне, — Димка посмотрел с укором. — Я каждую свободную минуту тебе уделяю. Иногда в ущерб сыну. Тебе не на что жаловаться. Стало стыдно. — Не на что. Но… надо что-то решить. Я устала от серьёзных разговоров с дядей, которые теперь, как по расписанию случаются. — Я знаю, я ему не нравлюсь. — Дима, ему не нравится ситуация, а не ты. — А какая ситуация его устроит? Что я брошу сына и женюсь на его племяннице? Тогда всё будет правильно? — Я не прошу тебя на мне жениться, я просто хочу быть уверена… Димка нервничал, я уже жалела, что в очередной раз завела этот разговор, и, унижаясь, пытаюсь обратить на себя его внимание. Просто поговорить со мной. Не только о любви и искусстве, а о чём-то насущном и возможно даже скучном, но важном для меня, о нашем будущем. Я всё-таки надеюсь, вот уже два года надеюсь, что будущее у нас есть. Димка говорил, что есть. Неустанно уверял меня в этом, а я верила и старалась понять его позицию. — Я не могу бросить сына сейчас, он слишком мал. А это мой сын, я не хочу, чтобы его воспитывал чужой человек. Но я ведь для тебя всё делаю, я тебя люблю. На что ты жалуешься? Я всегда на что-то жаловалась, и меня саму это раздражало. Вроде, не собиралась, но начинала говорить и неизменно скатывалась на претензии и жалобы. А Дима старался меня понять. — Наверное, тебе со мной не повезло, — говорил он, приводя этими словами меня в отчаяние. — Вот такой тебе достался человек… Но мне кажется, что быть любимой женщиной намного интереснее, чем женой. Астрид, слышишь ли? — Слышу, — отзывалась я и выдавливала из себя улыбку. — Ведь интереснее? — Я бы предпочла быть любимой женой. Дима смеялся и гладил меня своей большой ладонью по щеке, как маленькую. — Фантазёрка ты. Барышня романтичная. Когда он разговаривал со мной тихим, доверчивым тоном и смотрел чуть снисходительно, я начинала чувствовать себя капризной и неблагодарной, не желающей понять любимого парня, то, что для него жизненно важно, а я только ультиматумы выдвигала и что-то требовала, а Дима терпел и продолжал уговаривать меня, не повышая тона. — Зря ты его слушаешь, — говорила Хедер, которая за полчаса до этого говорила моему дяде о том, что я имею право на личную жизнь. А личная жизнь на то и личная, чтобы самому её выбирать. — Димка твой — мерзавец знатный. Везде поспевает. — Как тебе не стыдно? — А что, я серьёзно. И перед женой крутится и перед тобой. — Он сына любит. — Жизнь хорошую он любит. Хотя, в этом, конечно, ничего предосудительного я не вижу. Сама до жути меркантильная бываю, сама знаешь. Просто я о том, что когда живёшь с женой из-за сына, не являешься с ней на все банкеты под ручку и голову не наклоняешь, чтобы она тебе с игривой улыбкой на ушко что-то нашёптывала. — Хед, ну прекрати! Ты специально, что ли? — Не специально. Если бы специально, я бы про него ещё не то сказала. Котяра умытый. Манера Хедер награждать людей всякими несуразными прозвищами иногда меня жутко раздражала. Особенно, когда она о Димке говорила. Ведь, это на самом деле моя личная жизнь и никто мне не может запретить любить человека. Женат он или у него куча других недостатков (интересно, в какой момент я стала считать брак — недостатком?), я ведь люблю и по желанию от этого чувства избавиться нельзя. Надо любить. Пока тебе дано такое счастье, надо любить.