The Psychology of Loss

      Жизнь в психиатрической клинике Иерихона была не так плоха, как изначально предполагал Хэнк. Конечно, на потолке было больше затопленных пятен, чем следовало бы, главный телевизор был старым и статичным, а некоторые пациенты заставляли Хэнка поднимать брови в удивлении, но в этом было своё очарование.       Когда ему впервые сказали, что его отправляют в психиатрическую больницу, он был вне себя. Ну, ровно настолько, насколько можно быть сумасшедшим, лежа на больничной койке, с повязкой на голове, прикрывающей дыру от пули.       Конечно, он был в ярости. Он сказал врачам, что с ним все в порядке, что это был «несчастный случай», что он просто хочет вернуться домой к своей собаке и забыть обо всём, что случилось. Скорее всего, Хэнку не следовало упоминать в этом разговоре, что он планирует пить, пока не потеряет сознание, чтобы помочь сознанию забыться, но у него было небольшое оправдание под названием «травма головы».       Несмотря на его гнев и ярость, ему было приказано находиться в клинике, по меньшей мере, год, а возможно (и теперь определённо) больше, если не проявится динамика улучшений. Он был совершенно уверен, что об этом позаботился Фаулер. Ублюдок. Его отправили сюда, как только сочли, что он бесполезен, буквально через пару недель после того, как он вышел из комы. Врачи сказали, что ему повезло. Дюйм вправо — и он не пережил бы пулю. Хэнк просто усмехнулся и мысленно ответил, что в этом-то все и дело.       Сначала он ненавидел Джерико. Здание выглядело старым и ветхим, разваливалось по швам. Страховка Хэнка через департамент была довольно приличной, но, по-видимому, не покрывала никаких современных психиатрических учреждений. Он был уверен, что скорее всего возненавидел бы это место, даже если бы оно было самым современным, потому решил, что это не имеет значение.       А еще он ненавидел врачей. Они тоже… милые. Тоже… дружелюбные. Что, по общему выводу, было не самым худшим в мире персоналом. Однако, он думал, что это фальшь. Как будто они слишком старались. И всё, о чём они хотели говорить — о чувствах, его чувствах… более того, добровольцы были скучными, а медсёстры даже не горячими. Невыносимо.       А потом появился Маркус. И всё изменилось к лучшему.       Сначала в Маркусе не было ничего особенного. Только то, что он был бывшим пациентом, который хотел немного привести это место в порядок, помочь, где возможно. У него был диплом психолога и куча денег, унаследованных от покойного приёмного отца. Он также был революционером, ведущей фигурой в войне против жестокости полиции, которую Хэнк поддерживал в частном порядке. Только коп может понять, какими ужасными могут быть копы.       Мало-помалу здание менялось, становясь светлее и уютнее. Хотя он всё ещё ненавидел врачей, было приятно общаться с Маркусом, когда у того было время. Этот человек был на удивление хорошо образован и мог говорить о чём угодно, даже о тех ужасных случаях, которые Хэнк ежедневно наблюдал в бытность свою, на должности лейтенанта. Более того, он, казалось, действительно интересовался деталями, не притворялся, не был фальшивым. Проще говоря, он был хорошим парнем и помогал Хэнку расслабиться.       Сегодня Хэнк чувствовал себя гораздо лучше, чем несколько месяцев назад, чуть больше года назад, если быть точнее. Он всё ещё не был свободен, так как отказался от лечения и, порой, впадал в глубокую депрессию, похожую на ту, когда он совершил попытку покончить с собой, но он уже не был так подавлен, как тогда, когда приставил полностью заряженный пистолет к своей голове и нажал на курок. Если бы кто-то не проходил мимо дома и не вызвал полицию, он бы умер той ночью. Он до сих пор не знает, радоваться этому или нет.       Тем не менее, этот вид был хорош, и было бы чертовски жаль пропустить его. Розовый сад за окном, где он просидел последний час, казался прекрасным в лучах заката. Все розы были мертвы, ноябрьский мороз заморозил их, но они всё ещё были зелёными и пышными, не до конца мертвыми. И закат окрасил землю множеством оранжевых, красных и желтых тонов, прекрасной смесью цветов. Это был один из первых проектов Маркуса — воссоздание розовых садов с помощью пациентов, всех, включая Хэнка. Хотя он никогда особо не заботился о садах или зеленом дерьме, он чувствовал себя совершенным после того, как розы, которые он помогал сажать, начали расти, расцветая ярко-красными, белыми и розовыми бутонами. И вид из окна был прекрасен.       Так что, да, решил он. Жизнь здесь не так уж плоха. Сейчас у него не было соседа по комнате, никто не беспокоил, потому что последний сосед покинул здание несколько месяцев назад и был занят музыкой, искусством и литературой Маркуса. Опять же, до приезда в Иерихон он никогда не интересовался этой сферой, но Маркус был странно неотразим со своими классами, его серьёзная и поддерживающая личность мгновенно создавала гостеприимную среду, которая делала классы в некотором роде забавными.       Хэнк еще какое-то время смотрел в окно и отвернулся только тогда, когда услышал стук в дверь и голос, сообщающий о том, что пора обедать. С тихим стоном он вытащил свое стареющее тело из кресла и лениво вышел из комнаты. Когда впервые попал сюда, его удивило, сколько свободы они имели в тюрьме, привыкшие ранее, к тюремной системе, как и он сам. Но это была не тюрьма, хотя временами казалось, что так и есть. Пациентам давали свободу действий, они могли свободно ходить, завтракать, обедать и ужинать на досуге, и их не заставляли ничего делать, если только они не представляли угрозы для себя или других. Это было… мило. Совсем не так, как он представлял.       Придя в столовую, Хэнк взял тарелку с предложенной едой (китайской, которую Маркус добавил в меню после того, как Хэнк неделями преследовал его по этому поводу), и сел за стол один, ковыряясь в еде. Он совсем не был расстроен тем, что остался один; на самом деле, это было далеко не так. Он предпочитал одиночество, вот почему он ненавидел своего бывшего соседа по комнате, и поэтому учреждение не спешило заполнять место. Он никогда не был светской львицей, но после… ну, а потом он стал особенно асоциальным. Он не хотел никого видеть, просто хотел, чтобы его оставили в покое. К сожалению, это заставило его оттолкнуть своих верных друзей, но ему было всё равно. Жизнь была тёмной и горькой. Друзья ему больше не помогут. Даже сейчас, несмотря на улучшение, он всё ещё любил одиночество.       Но это не означало, что он не слушал. Если и была правда о мире, так это то, что люди были любопытны. И пациенты психиатрической клиники не были исключением. Сегодня заведение гудело от разговоров о новом пациенте, который вызвал всеобщее любопытство. Официально этот человек ещё не прибыл на объект, но за последнюю неделю его видели пару раз, и он распускал слухи о том, кто этот человек, и почему он здесь. Хэнк был почти уверен, что среди более здравомыслящих членов клуба идет спор о том, что ждёт этого человека.       Пока Хэнк ел, он прислушивался к разговорам вокруг, размышляя над тем, что услышал. За последнюю неделю он узнал о новеньком только то, что это действительно будет мужчина с тёмными волосами и тёмными глазами, высокий, с хорошей — хотя и веснушчатой — кожей и пухлыми губами. По крайней мере, так сказала старая Маргарет, хотя она была известна тем, что немного приукрашивала действительность. Честно говоря, это было не так уж и страшно, но раздражало детектива в Хэнке.       Даже проведя столько времени в тюрьме, он не мог избавиться от своего внутреннего детектива. Он стал полицейским в основном потому, что его отец — кусок дерьма — не оставил ему выбора, но он обнаружил, что ему это действительно нравится. Он стал самым молодым лейтенантом в истории Детройта, арестовав нескольких наркоторговцев и бандитов. В его послужном списке значилась крупная операция «Красный лёд», которой он положил конец несколько лет назад. Несмотря на трудности работы, он был хорош в ней и обожал её. Поэтому всякий раз, когда он слышал о новом слухе, неважно, насколько незначительном, он преследовал его. Ему даже удалось поймать медсестру, которая воровала лекарства у пациентов, чтобы продавать их нелегально, что оставило его удовлетворённым на несколько недель.       Помня об этом, Хэнк решил разузнать побольше о новом пациенте, прежде чем тот приедет. Назовите его любопытным, но он действительно имел кучу свободного времени, так что он мог бы сделать что-нибудь, верно? Закончив есть, Хэнк небрежно встал из-за стола и начал крутиться около урны, чтобы подслушать разговор. Скорее всего, здесь он больше ничего не узнает, но никогда нельзя сказать, что не стоит прислушиваться к информации, прежде чем применять более жёсткие методы.       После нескольких минут молчания он вздохнул, провел рукой по своим длинным волосам, пальцы нащупали шрам, который все еще был на месте и никуда не денется. Ворча себе под нос, он вышел из комнаты и направился в общую комнату, где сидели несколько пациентов, смотрели телевизор или играли в игры. Пора было вытаскивать главное оружие.       «Само по себе помещение было не так уж и мало», — с отвращением подумал он, проходя по нему. Довольно много пространства, но это было, скорее, достоинством. Комната была заполнена старыми, покрытыми пятнами, пластиковыми столами и стульями, разбросанными рваными книгами, играми с недостающими частями, старыми журналами, пожелтевшими газетами и засохшими художественными принадлежностями. В центре стояла пара уродливых диванов горохового цвета с таинственными пятнами на них, обращенных к старенькому телевизору, работавшему только половину времени, и несколько кресел в тон. В углу стоял маленький рояль, любезно предоставленный Маркусом, на котором Хэнк мог играть (так же любезно предоставленный Маркусом и его музыкальными классами). Хотя он предположил, что это был еще один плюс в комнате, ведь глаза смотрели на красоту.       Однако он фыркнул, увидев пациента, сидящего перед пианино и тупо уставившегося на клавиши. Хэнк изо всех сил старался не судить здешних пациентов после того, как доктор мягко отчитал его за грубые замечания в адрес товарищей. Но его всё ещё озадачивало, что могут сделать некоторые пациенты. Полагал, что ему самому повезло. Если бы его пуля прошла сквозь мозг иначе, возможно, он был бы таким же, как старый Лютер, уставившись на клавиши пианино пустыми и невидящими глазами, в то время, как ужасы играли в его голове.       Хэнк стряхнул с себя эти мысли и повернулся к месту назначения — сестринскому посту, примыкавшему к палате. Хотя законы ГИППЫ запрещали врачам и медсёстрам разговаривать с пациентами о других пациентах, это не мешало им общаться друг с другом. И хотя им полагалось разговаривать наедине, подальше от любопытных ушей, иногда они были небрежны. Хорошо для Хэнка и его любопытства, плохо для врачебной тайны.       Небрежно прислонившись к стене рядом со станцией, Хэнк листал старую газету, которую читал на прошлой неделе, не утруждая себя чтением слов, просто прислушиваясь. Последние несколько дней не принесли много информации, но он был готов попытаться, прежде чем попасть в беду, ворвавшись в участок, чтобы посмотреть файлы. Не то чтобы он хотел, конечно. Он полицейский — или был им — и не собирался нарушать законы, если в этом не было необходимости. Если это не сработает, он, скорее всего, спросит об этом Маркуса в следующий раз, возможно, завтра. Или, может быть, Саймона. Маркус был умён и не поддавался на допросы Хэнка, но Саймон был доверчивым и, как правило, более восприимчивым.       Тем не менее, ему не пришлось заходить так далеко, потому что через несколько минут он попал в эпицентр обсуждений.       С усмешкой, скрытой газетой, Хэнк слушал, как медсёстры болтали о новом пациенте, не понимая, что Хэнк подслушивает. — Эй, вы слышали о новом пациенте? Его зовут Коннор Стерн, он переведён сюда из камеры предварительного заключения. Странно, не правда ли? — медсестра номер один (Хэнк не удосужился узнать их имена, ему повезло, что он даже знал несколько имён добровольцев) упомянула об этом, подарив Хэнку новую информацию. Коннор, значит? — Правда? Давненько к нам не переводили пациентов из полиции. Интересно, каким он будет? Я слышала, он вежливый, но… никогда не знаешь, как человек изменится в случаях жестокого обращения, — вмешалась вторая медсестра, её голос в конце смягчился. — Бедный ребёнок, — задумчиво произнесла сестра номер один. Он не видел медсестру, но знал, что она грустно нахмурилась. — Не представляю, через что он прошел. — Провести всю жизнь под каблуком у властной матери, вынужденный вести себя безупречно… скорректировано или протестировано, с медицинской точки зрения… — первая медсестра сделала паузу, по её телу пробежала лёгкая дрожь. — Я не виню бедного мальчика за то, что он сделал.       После этого раздался третий голос, и тишину заполнило фырканье.  — Да ладно, серьёзно? Вам жаль парня? Он пытался убить Маркуса! У него был пистолет и всё. Его нужно отправить в тюрьму, а не сюда. Он, вероятно, доставит проблем, может, даже навредит другим пациентам. Я ему не доверяю.       Хэнк нахмурился, узнав голос. Норт. Смутно неприятная дама, которая ненавидела его до глубины души. Возможно, потому, что, когда они впервые встретились, он высмеивал её за уроки танцев на шесте, но в то время он был не в самом лучшем положении. И хотя позже он смущённо извинился, этого было достаточно, чтобы она возненавидела его. И это чувство было взаимным. Одному Богу известно, что Маркус в ней нашел. — Ну же, Норт, я уверен, что он не настолько плох, — сказала номер два, — они не пошлют никого опасного на объект. Маркус не попросил бы его прийти сюда, если бы он был опасен. Ты знаешь, как Маркус любит это место, он никогда не подвергнет его опасности. Вздох. — Да, ты права. Но ты же знаешь, как Маркус доверчив. Парень пытался убить его, а он всё равно делает всё возможное, чтобы помочь ему. Только Маркус, верно?       После этого разговор перешёл на мужчину, о котором шла речь, и в голосе Норт зазвучали мечтательные нотки, от которых Хэнка бросило в дрожь. Но он получил более чем достаточно информации, чтобы удовлетворить себя, поэтому, со счастливым вздохом, он стал медленно опускать газету и хотел было направиться обратно в свою комнату, чтобы поразмышлять над только что полученной информацией.       Однако, оторвав взгляд от газеты, Хэнк издал нечеловеческий вопль, в котором позже отказался признаваться, увидев перед собой вежливо улыбающееся лицо Маркуса. Пока мужчина пытался выглядеть невинным, Хэнк знал, что тот доволен, что напугал старого детектива. — Господи Иисусе, парень! Не подкрадывайся ко мне так! Мне, блядь, уже не двадцать, — тихо воскликнул Хэнк, чтобы не попасться медсёстрам и Норт тем, что он подслушивал. Он нахмурился, когда лукавая усмешка Маркуса стала шире. — Прости, Хэнк, я не хотел тебя напугать. Я думал, такой детектив, как ты, услышит, чо я иду. Моя ошибка. Я буду громче в следующий раз.       «Вот дерьмо», — с нежностью подумал Хэнк, качая головой. Изо всех сил стараясь не выдать своей нежной улыбки, Хэнк нарочито нахмурился. — Да, да, смейся. Я стар. Чего ты хочешь? Обычно по четвергам тебя здесь нет.       Это было правдой. Маркус приходил сюда только по понедельникам, средам, пятницам и по выходным. По четвергам его обычно не бывало. Нахмурившись, Хэнк покосился на Маркуса, тот пожал плечами, всё ещё улыбаясь. — Что, я не могу прийти, чтобы провести время с моим любимым пациентом?       Хэнк понимал, что Маркус просто дразнит его, зная, что у него нет любимчиков, но это всё равно заставляло его гордиться собой. Он уже очень давно не был ничьим любимчиком, даже в шутку. Но Хэнк не подал виду и только нахмурился ещё сильнее. — Ерунда. Что случилось, Маркус? Происходит что-то новое? Ты наконец-то заменил этот грёбаный телевизор? Или дело в новичке? — Хэнку было любопытно, но он изо всех сил старался этого не показывать. Никогда не было ничего хорошего в том, чтобы казаться нетерпеливым к ответам. Нахмурившись, он смотрел, как Маркус запнулся и пожал плечами. — Возможно. Что ты делаешь у стены, читая газету, которую я видел на прошлой неделе?       Маркус перевёл разговор на Хэнка, скрестив руки на груди и приподняв бровь, изображая лёгкое разочарование. Хэнк только хмыкнул и закатил глаза. Он хотел было всё отрицать, но передумал. Он устал и хотел лечь спать. Мысленно оборвав шутки про «старика», которые начал отпускать, пожав плечами в сторону Маркуса. — Не моя вина, что эти идиоты не уважают свои собственные этические нормы. Мне даже не нужно было задавать никаких вопросов, они просто начали болтать, как идиоты, — Хэнк фыркнул, наконец усмехнувшись — это скудное выражение эмоций всё ещё было чужим на его губах. В последнее время ему почти не приходилось улыбаться, если не считать того единственного дня в неделю, когда Бен любезно привозил Сумо в гости, и это был самый яркий день недели, за который Хэнк никогда не сможет отплатить Бену. Мужчина сказал, что ничего страшного, но Хэнк знал, что тот не очень-то любил собак, пока не согласился присмотреть за Сумо, ведь он сам не мог. Он знал, что Бен теперь обожает Сумо, хоть сначала ему было нелегко. Отвлёкшись на мысли о собаке и старом друге, Хэнк едва не заметил неодобрительное покачивание головы Маркуса, но точно не пропустил ласковую улыбку на губах мужчины. — Но это не значит, что ты должен подслушивать. Знаешь, невежливо подслушивать чужие разговоры, — мягко упрекнул Маркус, заставив Хэнка улыбнуться в ответ. — Разве я похож на человека, которого заботит вежливость? Маркус тихо рассмеялся и слегка кивнул. — Ладно, Хэнк. Мне, наверное, пора идти, дай медсёстрам и Норт знать, что они должны быть осторожны в том, что они говорят, когда пациенты могут их слышать. Увидимся завтра на уроке литературы, хорошо?       Маркус уже повернулся, чтобы уйти, когда Хэнк вспомнил, что хотел узнать от этого человека. — Подожди! Можешь хотя бы сказать, правда ли то, что они сказали? Новый парень действительно наставил на тебя пистолет? — Хэнк старался не выдать своего беспокойства, но боялся, что не сумеет скрыть его, когда Маркус, вместо того чтобы напрячься, смягчился. — Хэнк, ты же знаешь, я не могу рассказывать тебе о других пациентах. Может, я и не врач и не медсестра, но я всё равно должен уважать ХИППУ, — мягко вновь упрекнул Маркус, но в его голосе не слышалось огорчения. Черт бы побрал Маркуса, с его слишком милым, слишком обаятельным характером. Хэнк закатил глаза. — Да, я понимаю. Но, технически, он ещё не пациент. А я просто парень, который беспокоится о своём… другом парне. Подай на меня в суд, — он снова закатил глаза, пытаясь сдержать румянец, заливший лицо. Здесь у него не было друзей. Его не заботили другие люди. Так он говорил себе.       И все же Маркус усмехнулся, зная, что сейчас скажет Хэнк. Со вздохом огляделся по сторонам и наклонился к Хэнку. — Хорошо. Предположим, теоретически, парень, который мог бы стать здесь новым пациентом, мог или не мог наставить на меня пистолет прямо перед моей речью о жестокости полиции. И я, возможно, уговорил его — а может и нет — и узнал, что ему нужна помощь, а не тюрьма, так что я, возможно, гипотетически, не стал выдвигать обвинения, а попросил, чтобы его отправили сюда, в Иерихон. Тебе этого достаточно? — Спросил Маркус, приподняв брови и слегка улыбаясь. В его гетерохроматических глазах была тревога, и Хэнк понял, что ситуация беспокоит молодого человека. Решив больше не настаивать, он медленно кивнул и улыбнулся в ответ. Затем с тихим ворчанием оттолкнулся от стены. — Да, это хорошо. Спасибо, Марк. Увидимся завтра во время занятий литературой.       С этими словами Хэнк вышел из палаты, оставив Маркуса вразумлять медсестёр (и Норт, хотя он не будет с ней так суров). Они и не встречались, но Хэнк знал, что это лишь вопрос времени. Бог знает, что Маркус видел в Норт, но каждому свое, да? Ему не потребовалось много времени, чтобы добраться до своей комнаты, где он сразу же отправился в ванную, чтобы отскрести грязь после выходного. И пусть он почти весь день провел у себя в комнате, Маркус уговорил его попробовать потанцевать в танцевальной группе Норт, которую он страстно ненавидел. Тем не менее, это было что-то, что нужно сделать, предположил он. От всего этого, весь вспотел, и даже тёплая вода была раем, когда он смывал пот. Возможно, он также получил некоторое напряжение, быстро выдавливая его.       Закончив, Хэнк вернулся в постель и лег на спину, размышляя о полученной информации. «Хорошо», — рассуждал он, думая о таинственном Конноре. Очевидно, он напал на Маркуса, но Маркус не выдвинул обвинений, потому что считал, что тому нужна помощь. Хотя Хэнк и был сострадательным человеком, он знал, что Маркус не поможет Коннору, если тот не заслуживает того. Вторая медсестра была права, Маркус любил Иерихон всем своим существом. Он никогда и никому не позволял подвергать это место опасности, даже если у него было сочувствие. «Интересно было бы понаблюдать за Коннором», — подумал Хэнк, закрывая глаза и пытаясь заснуть.       По крайней мере, какое-то время ему не будет скучно, верно?