До исступления

Проблески грозы отпечатываются контрастным асимметричным орнаментом на беззвездном небе, затянутом тучами: бескрайними, громоздкими, словно массивные черные мешки. Ноябрьский ливень едва ли можно назвать легким, но окно распахнуто настежь, и тяжёлые крупные капли, по частоте своей сравнимые с потоками воды, разбиваются о стекла, подоконник, паркет, нещадно портя лаковое покрытие, и об уже изрядно промокшее короткое платье, сменившее цвет со слоновой кости на грязно-серый. Узоры молний отражаются в зрачках женщины, сидящей на подоконнике, не вызывая никакого эмоционального отклика в ней самой, словно ту же картину она наблюдает изо дня в день, и ей это изрядно наскучило. Однако проходит некоторое время — и выражение лица неуловимо меняется: всего на секунды оно искажается, выражая степень вреда и дискомфорта, причиняемого ей не то ледяным дождем, не то яркими небесными вспышками, не то чем-то гораздо менее очевидным, заставляя задержать дыхание и переждать этот период, как болезненный укол из ниоткуда, и взгляд снова выражает столько равнодушия, на сколько она способна. Цикличность этих двух состояний навевает мрачное ощущение тяжёлой недосказанности, платье продолжает пачкаться грозовым ливнем, часы на руке давно остановились — капли воды даже под сапфировым стеклом, — однако это остаётся без внимания: точность времени давно не представляет интереса. Небосвод озаряется очередной яркой вспышкой, разрастающейся почти до горизонта, и Ирэн вынужденно отводит взгляд, тщетно пытаясь рассмотреть на темном подоконнике не менее темную бутылку виски: она прямо под рукой, но после ослепляющего света перед глазами плывут разноцветные блики, вынуждая откинуть голову назад и зажмуриться. Пальцы автоматически сжимаются на горлышке бутылки, Ирэн поднимает ее к лицу и на полпути останавливается, скривившись, а потом с глухим стуком возвращает на прежнее место, едва не выплескивая часть содержимого, которая — ещё немного — и бесповоротно испачкала бы некогда безупречное платье. — Черт, — сквозь зубы шипит она, ощущая наплыв того самого состояния, которое уверенно планировала глушить виски по мере наступления, и напряжённо старается сделать спокойный неглубокий — да хоть какой-нибудь — вдох, но неприятное покалывание в области носа и глаз нахально даёт понять, что усилия бессмысленны. Слезы — слабость, отсутствие контроля, проигрыш, — твердила она себе в течение всей жизни в Европе, но именно сейчас важность этого утверждения безжалостно разбивалась о жалкие попытки сохранить лицо наедине с собой. Как иронично и до абсурда нелепо плакать из-за собственной победы: она жива, и беспрепятственно может сидеть под грозой, выпить залпом всю бутылку или выстегать кнутом очередного зарвавшегося чиновника с манией величия, надев при этом мрачнейший из своих комплектов, может раз за разом наполнять лёгкие кислородом, наблюдая за внешним миром с подоконника своей спальни, или никогда больше не интересоваться происходящим по ту сторону оконного стекла. Ирэн резко отталкивает от себя бутылку, которая, покачнувшись, едва не сваливается на паркет, выдыхает воздух сильно, насколько ее хватает, и несколько секунд борется с собой в попытке сделать очередной вдох. Глаза блестят, но этот блеск ей ненавистен: и четверти тех слез, что она позволила себе за последние четыре месяца, нельзя было допустить в течение всей жизни, но с каждым подобным вечером это становилось все более рефлекторным, и она всерьез боялась, что пресловутый самоконтроль, который теперь неподвластен ей наедине с собой, исчезнет насовсем: этот момент будет не чем иным, как официальным позорным окончанием ее подававшей надежды карьеры. — Это ты виноват… — затравленно шепчет Ирэн вникуда, но беззвучный плач берет верх, заставляя ее захлебнуться собственным же шепотом, проглотить окончание фразы, невысказанной и ненужной, но отчаянно рвущейся, словно оттого, что ее губы произнесут эти слова, станет хоть немного легче. «Ты виноват, что я одна», — как на ниточке вертится в ее мыслях фраза, а вокруг нее — обрывки других, эмоции и воспоминания, неразрывно связанные с тем, что она четыре месяца назад поклялась себе забыть до последнего дня своего существования. *** Коридоры министерства всегда навевали лёгкое чувство безысходности: возможно, это осталось с юных лет, поэтому направляясь к необходимому кабинету, Ирэн пыталась ни на что не оглядываться и ни с кем не останавливаться. Одно дело явиться сюда со своими четко намеченными планами и совсем другое — по вызову. Она даже дернула плечом: в контексте ее деятельности последняя формулировка прозвучала малопривлекательно. На лаконичный стук в дверь отозвались сразу: это, на ее взгляд, было плохим знаком того, что ее ждали, так что входя внутрь, она была морально готова практически ко всему. — Полагаю, вам будет лучше присесть, мисс Адлер, — кивнув ей, холодно предложил Майкрофт, глядя будто сквозь женщину, и она шестым чувством уловила тонкие тревожные ниточки, о таких моментах говорят: «сердце пропустило удар», однако это не отразилось ни на выражении ее лица, ни на осанке. Произнеся краткое «Благодарю», Ирэн опустилась на ближайший стул, ожидая объяснения, почему в визите сюда была такая срочность. — Что-то произошло? — аккуратно поинтересовалась она, отмечая паузу, с которой Майкрофт, очевидно, подбирал выражение. — Куда более серьезное, чем вы можете предположить. Это касается Шерлока, — произнес он, машинально потянувшись к стакану с водой, но тут же отдернул руку и сцепил пальцы: этот жест не был предзнаменованием хорошего разговора и лишь добавил волнения. — Он что-то сделал? — Ирэн пыталась более детально понять эти нервные жесты — и не понимала, но первой мыслью, поселившейся в ее сознании, было то, что он вновь кого-то убил, и теперь Майкрофт вынужден действительно отправить его на опасное задание государственной важности, вернуться с которого без увечий удастся только чудом либо проделав поистине колоссальную работу. Шерлок рассказывал ей о несостоявшейся командировке после убийства Магнуссена, так что это могло быть логичным, но не настолько глобальным, чтобы его брат решил лично ей об этом сообщить: их отношения с Ирэн сложно было назвать достаточно лояльными для подобного рода обмена информацией. — Он покончил с собой час назад, — прервал Майкрофт поток невысказанных рассуждений, чем заставил ее замереть на месте, безоговорочно разбив на мельчайшие осколки призрачный контроль ситуации. У Ирэн не было сомнений в том, что несмотря на любую новость и тяжесть положения, у него уже есть планы решения, но то, что он произнес, не вписывалось ни в рамки адекватного восприятия, ни в понятия здравого смысла. — Это шутка такая? — после долгой напряженной паузы с нервной усмешкой переспросила Ирэн без тени веселья, сделав медленный выдох в течение несколько секунд, чтобы сохранить хотя бы относительно спокойный внешний вид. — Нет, — после недолгого колебания отрезал Майкрофт, и эту заминку она восприняла как надежду на нечто другое, более простое, более реалистичное — ведь не мог великий детектив действительно так поступить, но многим позже осознала, что это был лишь выбор между простым ответом и ответом злым, язвительным, на который после идиотского и не менее ранящего вопроса Майкрофт имел право. Он выбрал простой, отрезая возможности найти выход, отрицая вероятность ошибки и восприятия всего этого как затянувшегося представления театра абсурда. Ирэн растерянно вглядывалась в него, то и дело забывая сделать вдох и силясь собрать воедино рой обрывистых мыслей, заполонивших ее рассудок и мельтешащих одна за другой, путаясь и цепляясь за услышанное раз за разом. Голос Майкрофта частично вывел ее из ступора: — Шерлок оставил предсмертную записку, — он говорил тише, чем до этого: так было проще изображать спокойствие, которого практически не было. — Показать ее я права не имею, но в числе прочего в ней указано его желание оповестить вас, что его смерть — не фокус и не часть игры, — на последнем слове голос дрогнул, и мужчина замолчал, прикрывая глаза и опираясь на сцепленные в замке подрагивающие пальцы. Его состояние выражало не меньшую, чем у Ирэн, растерянность и в высшей степени понимание безысходности ситуации и его собственной обречённости, однако всего этого женщина не видела потому что попытки что-либо анализировать заканчивались абсолютной пустотой и суматохой мыслей одновременно. — Это все, что он хотел передать мне? — переспросила она на грани шепота с нескрываемой надеждой на что-то еще: что-то, что могло бы быть ключом, понятным только им двоим, шифром, дающим понять, что все это фальшивка, иллюзия для очередного сумасшедшего дела, и он вернется, как только все закончится. — А вы ожидали предсмертную оду в вашу честь? — на срыве гаркнул Майкрофт, отвернувшись в своем кресле к окну, давая понять, что диалог окончен, и Ирэн ничего не оставалось, кроме как подняться из-за стола, чтобы как можно быстрее закрыть за собой тяжелую металлическую дверь. Высокие каблуки простучали по кафельному полу так же размеренно, как и всегда, но это было единственным, что она, выходя из путанных коридоров британского министерства, могла контролировать. Перед глазами все одновременно и расплывалось, и оставалось прежним, это состояние было чуждо ей и нарушало все, что могло нарушать в ее сознании, но она даже умудрилась дать ответ секретарю на какой-то заурядный глупый вопрос, какой именно — она не помнила. Единственное, что наверняка знала Ирэн — Шерлок Холмс не мог покончить жизнь самоубийством, и для того, чтобы это доказать, ей нужно было лишь справиться с нервной тошнотой, некстати охватившей ее на выходе из учреждения. *** Пугающе раскатистый звук грома, гулом разносящийся над крышей дома, частично вырывает из воспоминаний, срабатывая сдерживающим моментом — еще более глубокое погружение в прошлое успокоению бы не способствовало. Не способствует ему и возвращение в реальность: тяжёлую, серую, медленно раздавливающую своей пустотой, как громадным пластом, наброшенным на спину и безвозвратно тянущим вниз. Небрежные колтуны прядей, бывшие пару часов назад высокой сложной прической, окончательно спадают на плечи растрепанными локонами, макияж плывет как под душем от количества дождевой воды, и когда единственная оставшаяся на щеке темно-перепачканная тушью струйка, стекая вниз, достигает подбородка, Ирэн, как в детстве, запрокидывает голову назад, ударяясь о стену затылком, — и капля течет дальше, по шее, становясь все меньше и в конце концов растворяясь где-то между ключицей и грудью. Женщина небрежно вытирает щеки запястьем, без интереса отмечая появление на нем грязно-серых разводов от туши: надо же, а должна быть водостойкой. Стрелки настенных часов уверенно движутся к полуночи, напоминая, настойчиво показывая, что она забывает что-то крайне важное, то, что было обязательным в течение более чем полугода, но Ирэн лишь мысленно отмахивается, притягивая колени ближе к себе и отмечая, что в этот раз даже принесла себе стакан для виски. Она неторопливо тянет на себя бутылку, но дрожь в пальцах раздражает, плеснуть в стакан получается неаккуратно, нервно, и несколько рубиновых капель все же украшают ее платье, растекаясь по и без того мокрой ткани. Взгляд отрешенно блуждает по комнате, натыкаясь, как на ментальные препятствия, на предметы мебели, хрустальную люстру, детали гардероба, хаотично разбросанные в процессе подбора на прикроватных тумбах, и спотыкается о резной трельяж. Ирэн равнодушно отводит глаза, устремляя внимание на бушующий ливень, словно и не она несколько часов назад изо всей силы замахнулась — и с отчаянным криком на куски разбила свой телефон о выгнутую лакированную ножку трельяжа, оставляя на ее ребре вызывающе некрасивую царапину и осколки стекла с кусками металла — на полу.