До исступления

Непрекращающийся грозовой ливень сметает на своем пути все, что могло бы скрасить пейзаж: огни фонарей, цветы, превращая видимую картину в бесконечно-мрачный водопад под черными тучами, застывшими словно навсегда: настолько недвижимо они нависли над городом. Дождь намеревается отвлечь, помочь, но вместе с тем — прибить все живое своими потоками к земле, словно олицетворяя состояние, которое Ирэн больше не пытается скрывать даже наедине с собой. Он швыряется холодными тяжелыми каплями грязно-серого оттенка, и они растворяют слезы, уничтожая их, смешиваясь и умирая на подоле безвозвратно испорченного платья. Ирэн порывисто делает слишком большой глоток: виски обжигает горло, не давая возможности сделать вдох, и она морщится, кашляет и отвлекается, равнодушно оглядывая собственную руку со стаканом, и вторую — с бутылкой, из которой начала пить, минуя все посредственные сосуды. Это вызывает нервный смешок, в несколько секунд перешедший в пугающе-низкий смех, в котором, однако, не было веселья, а после женщина в считанные секунды замахивается, сверкнув в лучах молнии блестящими от смеси слез и безумия глазами, и с нервным, истеричным криком изо всех сил швыряет бесполезный стакан перед собой, попадая в туалетное зеркало, которое на глазах распадается на сотню осколков и осыпается на пол со звоном, некстати напомнившим ей звон хрусталя при ударе бокалов. Зажмурить глаза, потереть их до появления разноцветных неприятных бликов больше не помогает, хотя она усердно старается, но вскоре это занятие теряет смысл: Ирэн пьет. Практически залпом, отчаянно, кривясь и не обращая внимание на скатившуюся контрастно-горячую по сравнению с ледяным дождем слезу, не замечая того, что практически потеряла возможность дышать, пьет, пока хватит сил, искренне надеясь, что алкоголь овладеет ее разумом как можно скорее, до того, как это сделают навязчивые, болезненные воспоминания, скручивающие все внутри в противный тугой узел, словно над ней невидимыми руками проводится изощреннейшая пытка в истории человечества. Градус бьет в голову слабее, чем хотелось бы, но взгляд понемногу начинает плыть, и только сейчас она предпринимает попытки сконцентрироваться на реальности: в трезвом состоянии при наплыве воспоминаний это никогда не удается, но и сейчас успехи весьма условны: ее не цепляет ни разлитая жидкость на засыпанном осколками паркете, где каждый шаг теперь может обернуться травмой, ни отсутствие связи с внешним миром ввиду валяющегося на том же полу разбитого телефона, ни даже тот факт, что еще немного — и ее кожа примет синий оттенок из-за долгого пребывания под густым ледяным ливнем, залившим через окно добрую половину комнаты. Возвращение в одинокую реальность развевается дымкой так быстро, как и возникло, и на Ирэн обрушивается новый поток резких, колющих, отвратительных картин прошлого, за избавление от которых она бы дорого заплатила, будь у нее возможность приглушить деньгами острую удушающую боль. «Очередная игра, в которую мне лучше не вмешиваться? И. А». Образы, образы, картины, слова, реплики, насмешки, злость, отчаяние, вновь насмешки… похороны, процессия, красная роза, гравировка с его именем на гранитном выделанном камне, ярость, удушье… «Это невежливо, Шерлок, умирать, не попрощавшись с любимой женщиной». Бейкер-стрит с рыдающей миссис Хадсон и Джоном, чье лицо больше напомнило образ бледного призрака, — Ирэн сразу поняла, что в этом доме ей не помогут, все были уверены, что Шерлок Холмс погиб, но попытки уверить ее в этом закончились угрозой оторвать Джону его гнусный язык, если он еще хоть раз посмеет произнести подобное вслух в ее присутствии. «Шерлок Холмс, мы не ужинали вместе больше трех месяцев. Крайняя степень безответственности — лишать меня этого, не спросив согласия». Морг с замухрышкой Хупер, один только бесцветный взгляд которой вызывает стойкое желание выбросить ее из окна, потому что именно она была последней, кто общался с Шерлоком, последней, кто видел его лицо, кто слышал его голос, — она, а не Ирэн! — и оттого еще противнее спрашивать ее, выстраивать хоть сколько-нибудь внятный ответ из раздражающе-бессмысленных междометий. Она не знает, не знает и Джон, не знает Майкрофт, ничего не знает миссис Хадсон, ни слова не сказал даже дружок-наркоман, хотя на него Ирэн возлагала основную надежду, и один за другим они разбивают купол ее сдержанности, не лишая, однако, намерения идти дальше, если даже весь чертов мир скажет, что гениальный детектив банально покончил с собой. «Вернись немедленно, где бы ты ни был, и поужинай со мной. Как раньше». В воспоминания холодными потоками дождя вклинивается реальность, от которой хочется сбежать, укрыться, потеряться ото всего мира, чтобы больше не щуриться, раз за разом ведясь на обман собственного зрения, когда кажется, что где-то далеко промелькнула фигура в темном плаще: сколько раз Ирэн пыталась найти, догнать, рассмотреть, но видение исчезало за пару секунд, как и в этот раз, лишая ее последних сил и раз за разом убеждая, что рассудок медленно и верно начинает ей изменять. «Шерлок. Это перестает быть смешным». Она не верила до последнего, и помощь, которую Ирэн уже не ожидала получить, пришла от Мэри: несколько месяцев они перерывали один архив за другим, взламывали систему за системой, обхаживали Майкрофта в целях выведать секретную информацию, которая могла бы им помочь и расспрашивали всех, кто был мало-мальски знаком с Шерлоком, составляя целые схемы, а затем разрушая и выбрасывая их, поскольку одна за другой они приводили в тупик, раздражая, пугая и вынуждая начинать сначала. Мэри сдалась первой. Разругавшись с ней в клочья, Ирэн нервно собрала наработки, чтобы продолжить искать неизвестное что-то неизвестно где в одиночку, но уже к вечеру взахлеб разрыдалась на схемах, до побеления костяшек сжав в кулаках бессмысленные бумаги. «Люблю тебя. Жду». Тихий всхлип перекрывается громким вздохом, чтобы следом его затмил кашель, и так по новой: громче, жестче, интенсивнее, прерываясь на опустошение бутылки и редкие спокойные вздохи, когда в их отсутствие легкие отказываются работать: инстинкт самосохранения все еще помогает дышать. Она рыдает, глотает слезы вперемешку с виски, точно знает, но напрочь отказывается принимать это: он мертв уже больше полугода, а мертвым абсолютно плевать, если она угробит собственную жизнь подобными срывами, и Шерлок Холмс — не исключение. «Я тебя люблю». Воспоминания смешиваются с реальностью в невообразимо отвратительный, тошнотворный коктейль, спасением от которого Ирэн вновь и вновь выбирает алкоголь, определяя виски связующим с реальностью элементом и заливая его в себя так настойчиво, как может, заглушая этим собственные мысли и даже слова, рвущиеся наружу, чтобы разбиться о тишину одиночества. — Какого… черта, — Ирэн всхлипывает, не пытаясь подавить текущие слезы, глотая их и шумно втягивая воздух. — Зачем… «Люблю». Дождь стеной отрезает возможность разглядеть собственный двор, но ей жизненно необходимо на что-то смотреть, так что Ирэн вглядывается в затянутое небо, игнорируя скапливающиеся горячие слезы и обжигающе-холодные капли дождя, попадающие в глаза. Тучи не движутся, они нависли над ее домом как наказание или, может быть, предзнаменование: она не может анализировать собственные ассоциации, но усиленно старается держаться за реальность, потому что еще одного погружения в то, что приносит невыносимую боль, женщина больше не выдержит. Это первый срыв на истерику с тех пор, как она прекратила искать Шерлока по всему миру, и первый вечер, когда она не написала ему очередное бессмысленное сообщение, сохраняя для себя самой иллюзию контроля: над ситуацией, над ним и над собой, понимая на задворках сознания, что не может контролировать ни одно из всего этого. Когда лишаешься всего и сразу, любая мелочь, позволявшая раньше чувствовать себя счастливой, оказывается безумно ценной и необходимой. — Я люблю тебя, — Ирэн срывается на шепот в ночное небо, повторяет эту фразу громче, еще громче, затем вновь шепотом, и мечется, оставаясь при этом недвижимой, но не зная, куда себя деть, чтобы стало легче, чтобы можно было вдохнуть без боли, без страха, что очередная волна убийственных воспоминаний лавиной обрушится на нее, не давая ей времени защититься, и без удушающе-противных слез. — Я тебя люблю, ты… ты знаешь, черт бы тебя побрал… — всплеск света в виде сверкания молнии поглощает последние слова, ослепляя, но не облегчая, а следующий за ним гром не вызывает страха, как и тучи, которых она так боялась много лет назад. Ирэн проводит ладонью по щекам, стирая слезы, на месте которых тут же появляются другие вперемежку с дождем, и повторяет одни и те же слова: медленно, тихо, с болью, не потому что хочет быть услышанной, а потому что она слишком обессилена, ей не хватает выносливости, чтобы замолчать. — Ты признаешься мне в любви так, словно делаешь выговор, — до боли знакомый мужской голос со стороны двери звучит слишком отчетливо, чтобы это было насмешкой истощенного сознания, но Ирэн замирает на мгновение: больше всего она хочет повернуться, но увидев пустоту, уже не сможет успокоиться и прийти в себя, так что, забыв о слезах, дожде и всем на свете, она оборачивается настолько медленно, насколько может, забывая сделать вдох, с пониманием, что от этого зависит не только сегодняшний вечер. Его пальто насквозь промокшее от дождя. Ее сердце пропускает несколько ударов подряд. Ирэн всматривается в силуэт мужчины, с каждым мгновением замечая все больше живых деталей, подтверждающих, что это не самообман и не иллюзия уставшего воображения, но не может сдвинуться с места и практически не дышит, пока он, пересекая комнату под звон ломающегося под ботинками стекла, подходит к ней и протягивает руку, чтобы прикоснуться к ее мокрой холодной щеке кончиками пальцев. — Ирэн… — прикосновение невесомое, словно ей это кажется, но его тихий родной голос вблизи становится спусковым крючком, возвращающим ей способность хоть немного воспринимать ситуацию. Он жив. Он рядом. И он гладит ее по щеке после того, как она оплакивала его больше полугода, после того, как у него был миллиард возможностей сказать ей хотя бы одно слово, чтобы прекратить ее медленное, верное и изощренное самоубийство, после того, как она перевернула полмира в поисках и сдалась на грани отчаяния. — Убери. Свою. Руку, — ледяным голосом произносит она, одаривая его убийственно-холодным взглядом, еще более выраженным за счет долгих рыданий, и вмиг откидывает в сторону его ладонь, выражая этим резкое презрение, смешанное с ненавистью, появившейся в ней по отношению к этому человеку за счет одного лишь его прикосновения. Наплыв эмоций ударяет в голову хлеще алкоголя, отрезвляет, давая ей фору в несколько секунд, прежде чем мужчина успевает что-либо произнести. — Ты последняя сволочь, Шерлок Холмс! — не скрывая аромата виски и спрыгнув с подоконника, она изо всех сил с присущей только отчаянным людям яростью толкает его от себя, и в последний момент Шерлоку удается удержаться на ногах, но она продолжает: удары сменяются толчками, попыткой то ли выгнать его из комнаты, то ли причинить как можно больше боли, чтобы он ощутил ее, чтобы понял… В какой-то момент после резкого, грубого «Хватит!» он вырывает из ее руки полупустую бутылку, которая пролетает мимо и громко разбивается на осколки о ближайшую стену, останавливая их обоих на месте и заставляя замереть звоном своего прощания и плеском разлившегося на полу виски. Ирэн поднимает взгляд на Шерлока, оступаясь и находя ступней один из осколков, но не отводит глаз от его лица, убеждаясь, что он жив, и это не видение, которое исчезнет через пару минут, а затем медленно поднимает руку, чтобы прикоснуться, провести пальцами по скуле… и со всего размаху, вкладывая все оставшиеся силы, с выкриком залепить ему тяжелую пощечину, заставляя пошатнуться, а когда он повернется — еще одну, по той же щеке, сильнее и звонче. Ирэн не успевает опомниться, чтобы ударить по лицу еще несколько раз, и Шерлок, раздраженно выругавшись, прижимает ее к стене и впивается в губы отчаянно и страстно, удерживая у стены ее руки, но ровно до тех пор, пока она не уворачивается, чтобы их высвободить. Этот поцелуй отрезвляет от виски, но пьянит в разы сильнее, вызывая помутнение рассудка, а близость мужчины, увидеть которого она хотела в последние полгода сильнее всего на свете, сводит с ума похлеще любого эйфоретика. Ирэн понимает, что не хочет сопротивляться, но вырывается лишь для того, чтобы, освободив руки, притянуть его к себе за шею, попутно царапая кожу ногтями, задевая ненужное пальто и сбрасывая его на пол. Это ее поражение: слишком быстрое, слишком простое, затмевающее ненависть слепой яростью и вместе с тем — страхом потерять его вновь, вынуждающим вцепиться изо всех сил, удерживая за шею, за спину, за волосы — за что угодно, чтобы не допустить его исчезновения. Она кусает его губу, больно, едва ли не до крови, в очередной раз убеждаясь, что все это реальность, а не порождение ее воображения, и получает серию ответных укусов, настойчиво заставляющих все плыть перед глазами. Страсть в совокупности со злостью в их случае образуют безумие, участие в котором сродни хождению по стеклу: увлекательно, ярко, но чертовски опасно, если заиграться. Утаскивая его за собой в соседнюю спальню, Ирэн не отрывается ни на миллиметр, стаскивая рубашку, отрывая пуговицы, царапая и кусая открывающуюся кожу и чуствуя, как ее так же ловко избавляют от насквозь промокшего мешающего платья. — Сволочь… подлец! — она злостно рычит, больно потянув его на себя за волосы, и вскрикивает, наслаждаясь местью: острым, болезненно-сладким засосом на шее и крупной дрожью, пробежавшей по всему ее телу. Это — не прелюдия, это не игра, это сумасшествие, ярость, своего рода избавление и в то же время наваждение. — Ненавижу тебя, — когда она занимает активное положение, толкая его на постель, ему требуется мгновение, чтобы подмять ее под себя, — ненавижу… Ругательства тонут в бесконечном количестве жарких поцелуев со вкусом виски, слезы на щеках постепенно высыхают, а те, что остались — исчезают на губах Шерлока, скользящих все ниже по ее телу и вырывающих у Ирэн хриплые вздохи, пока она, прикрыв глаза, отдается безумию, которое до беспамятства полюбила несколько лет назад. — Я убью тебя, — предупреждающе рычит она, но слова растворяются в громком стоне, когда Шерлок нависает сверху, и вновь целует, избавляя от бюстгалтера и скользя вниз, к ее груди, касаясь зубами, обходя по кругу кончиком языка и дожидаясь, пока она выгнется ему навстречу, полностью осознав собственное поражение. — Убить меня — неактуально, — провокационное заявление не остается без внимания, Ирэн намеренно сильно проводит по его спине ногтями, оставляя красные полосы в наказание и получает болезненный укус за сосок, на который отзывается шипением. Он жив, он здесь, он доводит ее до безумия своими ласками, и она позволяет себе окончательно отдаться ситуации, впервые за долгое время руководствуясь только чувствами потому что рядом с ним, в постели с ним — можно дать себе право потерять контроль. — Не-ет… — протяжно застонав, она притягивает Шерлока к себе, когда тот, избавив ее от последнего элемента одежды, хочет доставить ей более нежное наслаждение. — Тебя хочу. Она буквально тащит его к себе наверх, попутно стаскивая ненужные брюки, вытащив из них ремень, а затем и белье, и обхватывает за шею, вызывающе и провокационно простонав в его губы, со срывом на шепот, его собственное имя. Ирэн точно знает, как оно на него действует, и это особое удовольствие — видеть усиливающееся, едва контролируемое возбуждение. Первое проникновение оказывается грубым, резким, чересчур жадным, как и второе, третье, и Ирэн не может сдержать себя, выражая громким вскриком свое наслаждение от выбранного размашистого темпа. Она обхватывает Шерлока за спину, обнимает, впиваясь в его кожу ногтями, и оставляет серию влажных прерывистых поцелуев на шее, плавно переходящих в череду укусов, одного за другим, вырисовывая странные узоры оставшимися на разгоряченной коже следами. Они не жалеют друг друга: Шерлок движется сильнее, резче, размашистее, удерживая ее одной рукой за бедра, чтобы сделать проникновения с каждым разом как можно глубже, дополняет ее громкие стоны своими — тихими и хриплыми, со сбившимся дыханием и запредельным пульсом. Ирэн безумно хочет отомстить, помучить, поиздеваться, продлить это сладкое сумасшествие, но у нее нет на это сил, поэтому, ощущая медленное приближение оргазма, она отпускает ситуацию, отдавая контроль полностью в его руки. — Сильнее… пожалуйста, — выкриком, почти на пределе, дополняя просьбу протяжным стоном, она доводит до высшей степени наслаждения и его, и последние несколько фрикций — жадных, страстных, глубоких, одновременно со сжатыми на ее бедрах до синяков пальцами, со впившимися в его спину ногтями, с его хриплым стоном удовольствия и ее прошибающе-крупной дрожью, доводят их до высочайшей точки, разбивая мир вокруг на тысячи осколков, разливающихся жаром от головы до кончиков пальцев, и оставляют за собой сладкую истому вперемежку с тяжелым, будто после прыжка с обрыва, дыханием. — Нет, — едва придя в себя, Ирэн хватает Шерлока за руку, не позволяя ему окончательно переместиться на другую сторону кровати, и он остается рядом, нависая над ней, гладит ее по щеке, чувствуя пальцами ссохшуюся от слез кожу, по влажным, отросшим за полгода волосам, пропуская между пальцами спутанные пряди. — Прости. Ты не должна была знать, — произносит Шерлок тихо и ловит на себе ее пораженный взгляд: он никогда не говорил таких слов, Ирэн была уверена, что он в принципе не подозревает о существовании извинений, поскольку чувства совести и стыда ему неизвестны, и хочет съязвить в ответ, но понимает, что в таком случае разговор приобретет привычный саркастичный оттенок, а ей этого в ближайшие несколько минут не хочется. — Я тебя искала полгода, — она говорит это без эмоций, но уверена, что Шерлок понимает: это упрек, говорящий о серьезной обиде, и это будет проявляться очень долго. Он молча кивает, не давая никаких комментариев, и продолжает неспеша ее рассматривать, точно зная, какое именно слово Ирэн скажет дальше — она искала его несколько месяцев, неудивительно, что ей необходимо знать настоящую версию. О том, что она чертовски волновалась, Шерлок старается не думать, надеясь, что это не будет произнесено вслух, и она оправдывает ожидания: — Рассказывай. Полностью и детально, и только попробуй соврать о чем-то ради моего блага — клянусь, Шерлок, я тебя выпорю. Она пристально вглядывается в его глаза, зная, что он наверняка думает, будто в ее голове проносится ряд вопросов, на которые он безоговорочно должен предоставить исчерпывающие ответы, но Ирэн всего лишь счастлива видеть его живым, и это единственное после половины бутылки виски и нескольких часов истерики, на что у нее точно хватает сил.