Numb

В детстве Лука очень хочет иметь брата или сестру. Желание, хотя бы раз посещающее каждого ребенка, но, в отличие от других, Хэнни на его исполнение даже не надеется. Беременность и роды сильно подкосили здоровье его матери, поэтому на второго ребенка родители не решаются. И все же младший брат у него появляется — не родной по крови, но родной по духу. Впервые они встречаются тогда, когда Луке одиннадцать, а Гьону всего семь, и, несмотря на разницу в возрасте, мальчишки очень быстро находят общий язык. Родителям предложили работу в Фрибуре, а в коммуне Брок, где они снимают квартиру, его ровесников почти нет, и единственным, кто скрашивает одиночество Луки, становится соседский мальчик. Они так сильно друг к другу привязываются, что поддерживают общение до сих пор, и когда Хэнни необходимо выговориться, он отправляется к нему. — Ты растишки переел? — спрашивает Лука, глядя на Гьона снизу вверх. Братишке всего четырнадцать, а он его уже перерос. — Тебе бы тоже растишка не помешала, — беззлобно парирует Гьон. — Ну, рассказывай! Мы не виделись целых полгода, чем же ты был так занят все это время? Лука тяжело вздыхает. С тех пор, как началась его карьера, он гораздо меньше времени уделяет своим близким. Они у него умнички и относятся к этому с пониманием, и все было бы отлично, если бы не… — Я влюбился, — говорит Хэнни, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Так это же прекрасно! — Мухарремай, всех подробностей не знающий, смотрит на него с восторженной радостью. — Кто же она? — Не она, а он. Гьон, мягко говоря, впадает в ступор. Лука влюбился в парня? Серьезно? Гьон против геев ничего не имеет, но когда в твоем окружении одни гетеро, а живешь ты не в крупном городе вроде Берна или Женевы, а в провинциальном мухосранске, они кажутся чем-то далеким и непонятным. Родители Мухарремая — натуралы, соседи и одноклассники — натуралы, сам Мухарремай — убежденный натурал, и Хэнни, как ему казалось, тоже. Лука Гьону доверяет, поэтому рассказывает все. Про их с Дунканом знакомство и общение, которое началось спустя полгода после первого отправленного сообщения, осознание и принятие собственных чувств, страх потерять и последнюю встречу в Роттердаме. — Я бы ему признался, — говорит Хэнни, — если бы мне не помешал Гарольд Мейсон. Луке так страшно, как не было никогда. Его едва не убил психопат, но больше всего пугает не это. — Что мы будем делать? — спрашивает он, даже не пытаясь скрыть в голосе дрожь. Дункан все еще сжимает в руках лом, так вовремя оказавшийся у мусорки, и отвечает: — Я пойду в полицию. — Ты идиот?! — Хэнни еле сдерживается, чтобы не заорать. Лишнее внимание им сейчас ни к чему. — Ты едва не убил человека! Тебя посадить могут! — А что еще мне остается делать?! Гарольда найдут, он очнется и расскажет обо всем! Не… Не добивать же мне его, чтобы он этого не сделал?! Дункан в отчаянии. Лом вылетает из его ослабевших рук, дыхание сбивается, и он прислоняется к стене, находясь в предобморочном состоянии. — Дункан, — де Мур вздрагивает, когда Хэнни касается его щеки. — Пожалуйста, послушай меня. Не надо идти в полицию. Все будет хорошо, а если вдруг нет… Я тебя не оставлю, слышишь? Дункану все еще нехорошо, но Луке удается немного его успокоить. — У тебя есть предложения? — Для начала избавимся от лома. Затем ты вернешься домой и никому — понял? — никому не расскажешь о произошедшем. С остальным я разберусь сам. — И что ты намерен делать? — настораживается Дункан, который боится за Луку больше, чем за себя самого. — Если ты собираешься взять вину на себя… — Сейчас мне нужно, — Хэнни произносит это с нажимом, — чтобы ты уехал. Если не будешь поднимать шум, возможно, все обойдется. И ведь действительно обходится. Лука в шоке от того, как удачно все сложилось: Гарольд очнулся до того, как его нашли, выбрался из подворотни и свалился прямо посреди дороги. Через полчаса скорая привезла его в больницу, где выяснилось, что удар по голове настолько хороший, что память ему отшибло напрочь. Забыл не только о том, что произошло в Роттердаме, но и половину своей жизни. — В его крови обнаружили наркоту, — говорит Хэнни, — поэтому разбираться особо не стали. Нарик из неблагополучной семьи нашел себе приключение на пятую точку, в больнице на всех бросался, никто за него не вступился и им не интересовался, даже родителям было пофиг, поэтому Мейсона по-тихому закрыли в психушке. — А говорят, что справедливости не бывает, — отмечает Гьон, впечатленный рассказом Луки. — Этот Гарольд столько лет отравлял жизнь всем вокруг, но однажды все-таки доигрался. Хэнни согласно кивает — иногда справедливость действительно торжествует. — Но, — продолжает Мухарремай, — как я понимаю, ты такой взвинченный не из-за Мейсона? Лука прячет лицо в ладонях. С Гарольдом было покончено четыре месяца назад, но новая проблема, касаемая исключительно Хэнни, кажется ему не менее ужасной.

***

Новая жизнь начинается так внезапно, что Дункан от нее, мягко говоря, обалдевает. Всю жизнь он прожил в Хеллевутслейсе, толком ни с кем не общаясь и имея очень смутное представление о том, что такое свобода, и вдруг жизнь разворачивается на сто восемьдесят градусов, а Роттердам открывает перед ним свои двери. Родители снимают ему квартиру в десяти минутах ходьбы от университета. Места здесь не очень много, но Дункану его хватает сполна — все равно он возвращается сюда только на ночь, остальное время проводя на парах или в компании однокурсников. Университетские знакомые оказываются гораздо дружелюбнее школьных: нет ненависти, по инерции пронесенной из детства в юность, а взгляды на мир более адекватны. Дункану нравится проводить с ними время, и жалеет он лишь о том, что рядом с ним нет Луки. Каждый вечер он отправляет огромные сообщения, в которых делится новостями из своей жизни, но больше всего на свете мечтает увидеть друга и рассказать ему обо всем лично. Дункан скучает, но относится к вынужденной разлуке с пониманием. Лука пашет, как лошадь, чтобы не стать одним из тех победителей конкурсов, о которых забывают спустя месяц после победы. Дункан ждет, и однажды наконец дожидается. От: Лука Хэнни, 22:19 Мне на следующей неделе исполняется восемнадцать. Хочу приехать в этот день в Роттердам и с тобой повидаться. Дункан от счастья готов плясать. Дни до восьмого октября тянутся со скоростью черепахи. Пары по матану и экономике кажутся еще более скучными, студенческие вечеринки не отвлекают совсем, звонки родителей нервируют еще больше, и лишь один человек облегчает ожидание. Дункану неловко перед Лукой за то, что он ничего не сказал ему про Вирджинию. Она стала его маленьким секретом, и сейчас, когда они встречаются уже три недели, он готов поделиться им с лучшим другом.

***

— Н-да, — произносит Гьон, услышав эту офигительную стори. — Неприятная ситуация, конечно. Луке хочется смеяться и рыдать одновременно. «Какой же я все-таки идиот, — корит себя он. — Столько раз мог признаться ему в любви, но все время откладывал. То Мейсоном себя оправдывал, то работой, то еще хрен знает чем, а теперь сижу с разбитым сердцем, пока он тусуется с девушкой. Браво, Лука, ты все просрал». Вирджиния оказывается не самой красивой, но настолько яркой и харизматичной барышней, что Хэнни ей в подметки не годится. Они с Дунканом понимают друг друга без слов, и, в отличие от Луки, она всегда рядом. Ходит с ним на пары, гуляет в парке после них, забирает его на выходные в свою родной город и не боится заявить о своих чувствах. — Я не знаю, как быть, — вздыхает Лука. — Зачем Дункану нужна моя любовь, если у него появилась девушка, с которой ему хорошо? Какая бы свобода не была в Европе у сексуальных меньшинств, большая часть встречающихся на улице пар как раз таки гетеро. И в том, что Дункан, вкусив свободы, нашел себе именно девушку, нет ничего удивительного (если бы он нашел парня, Лука сразу отправился бы за веревкой и мылом). — Ему твоя любовь, может, и не нужна, — говорит Гьон, — но и молчать о ней ты не обязан. У Мухарремая в любовных делах опыта нет вообще, и он плохо понимает, что такое отношения. Но разве любовь — не значит искренность? Разве есть плохое в том, что кто-то тебя любит? — Поговори с ним, Лука, пожалуйста, — просит Гьон. — Не зверь же твой Дункан, не покусает за то, что ты его любишь. А если он посмеет тебе навредить, будет иметь дело со мной, так ему и передай. Лука обнимает Гьона, который за него стоит горой, и жить становится немного легче. Может, его названный братишка прав. Может, он действительно успокоится, когда Дункан обо всем узнает. В конце концов, Хэнни сам виноват, что вовремя не произнес три заветных слова, и хуже, чем сейчас, ему уже не будет.

***

— Кажется, твой друг мне совсем не рад. Это не вопрос, это — утверждение. Вирджиния Лавгуд уверена в том, что говорит, и Дункан смотрит на нее с искренним удивлением. — С чего ты взяла? — спрашивает он. — Так это очевидно, разве нет? — Лавгуд уходит от ответа. Они втроем находятся в кафе — том самом, в котором несколько месяцев назад Дункан сушил свой промокший костюм. Лука Хэнни светится от счастья, когда видит лучшего друга, но стоит тому представить Вирджинию, как радость превращается в боль. На лице остается лучезарная улыбка, но Лавгуд считывает истинное состояние Луки по глазам и едва слышно хмыкает. Влюбленность очевидна с первых секунд, и лишь такой тормоз, как Дункан, способен ее не заметить. Даже тогда, когда нервный Хэнни отходит сделать важный звонок (закрыться в туалете и осознать произошедшее), он ничего не понимает. — Ты себя накручиваешь, — говорит де Мур. — Лука просто не может привыкнуть к тому, что у меня появился кто-то еще, но вы с ним обязательно подружитесь. «Подружимся, конечно» — Вирджиния закатывает глаза. Наивный-наивный Дункан, не понимающий, что происходит вокруг него. — Сейчас он вернется, скажет, что у него появились дела, которые срочно надо решить, и свалит. Вангую, все так и будет. Вирджиния вангует верно: Лука, оправдываясь мега-важной встречей, на которую он должен умчаться именно сейчас, покидает их, оставив Дункана в недоумении.

***

— С тобой снова что-то происходит. Лука даже не пытается отрицать, лишь молча пялится в чашку. Все дороги ведут в Роттердам, а именно — в эту кофейню: в первую встречу они с Дунканом беззаботно пьют чай и насмотреться друг на друга не могут, во вторую рядом с ней едва не происходит убийство, в третью Лука оставляет здесь свое разбитое сердце. И вот, наконец, четвертая встреча, после которой изменится все. Хэнни не остановит уже ничего — он признается в своих чувствах, даже если за окном начнется апокалипсис. — Я догадываюсь, почему ты так себя ведешь, — говорит Дункан. Лука поднимает на него ошарашенный взгляд. — Ты меня ревнуешь, верно? Кажется, еще чуть-чуть, и Хэнни грохнется со стула. Неужели де Мур все понял? Но в следующий миг оказывается, что нет. — Ты привык быть моим единственным другом, однако сейчас мы общаемся меньше, поэтому боишься, что новые знакомые вытеснят тебя из моей жизни. Но это невозможно, понимаешь? Не-воз-мож-но. Ты — единственный, кто видит меня насквозь, и я слишком дорожу нашей дружбой, чтобы так просто от тебя отказаться. Дункан произносит вслух то, что вертится в голове с тех пор, как Вирджиния обратила его внимание на странное поведение Луки, и чувствует небывалое облегчение. Когда-то они были двумя одиночествами: Хэнни был одинок в толпе, а де Мур искал того, кто вытащит его из болота тоски. Год спустя их жизни меняются до неузнаваемости, но одно остается неизменным. Лука для Дункана — родной человек, потеря которого равносильна взрыву атомной бомбы, и он сделает все, чтобы сохранить их дружбу. Дункан спокоен, Дункан готов ко многому, но не к тому, что услышит в следующий миг. — Не хочу быть тебе другом, — говорит Лука, — потому что дружбы мне мало. — Что ты имеешь в виду? — Дункана прошибает холодный пот. Кажется, до его тормозного разума медленно, но верно начинает… — Я давно люблю тебя, как мужчину, и ничего не могу с этим сделать.