О крепком сне и завтраках

      Ваня спотыкается о брошенные у самого порога кроссовки, тихо чертыхается себе под нос, но потом широко улыбается – не может ничего поделать. Приучить Фаллена не бросать обувь где попало задача из недостижимых, но именно сейчас такие мелочи не бесят, наоборот. Им последнее время не очень часто удается ночевать вместе, и напоминание, что да, Ванечка дома, охуеть какое приятное. Дрыхнет еще, можно и не сомневаться. Это Рудбой уже успел позавтракать, даже вполне удачно, а Фаллена часа три не добудиться будет. Прежде чем пройти в комнату, Ваня аккуратно убирает не только свои кроссы, но и чужие на полку ставит.       А в спальне все так, как и ожидалось, да. Комп не выключен, системник гудит, а Ванечка сладко спит, раскинувшись поперек кровати. И Рудбой залипает, засматривается, даже не пытаясь себя остановить. Зачем? Имеет право. Шторы он раздернул, еще когда только встал, так что видно все просто отлично.       Одеяло сбилось комом под животом у Фаллена, одна подушка лежит под головой, а вторая почему-то валяется в ногах. Он спит голышом, вырубился вчера почти сразу после секса, так бы обязательно укутался по уши, скромняга. Рудбой не собирается себе отказывать в редком удовольствии: осторожно опускается на постель, чтоб налюбоваться вдоволь. Ванечка, глупый, не понимает, какой красивый. Да, выпендривается, кривляется частенько – посмотрите, какой я охуенный – но на самом деле стесняется, почти всегда стесняется. Забывается только во время близости, но никогда не пускает за собственные личные границы. А Рудбой… Рудбой чуть ли не слюной иногда исходит, настолько ему хочется увидеть, рассмотреть, попробовать… все.       Фаллен, наверное, чувствует на себе взгляд, потому что тихо всхрапывает, ерзает. А потом еще сильнее подминает под себя одеяло, как будто обнимая. Он широко разводит ноги, одну чуть сгибая в колене. И это выглядит, блядь, как приглашение.       Ваня стаскивает с себя футболку, потому что в комнате так жарко становится, что дышать нечем. Откидывает ее куда-то не глядя, ему не до порядка как-то становится. Во рту пересыхает, а в животе знакомо, сладко тяжелеет. Подумав буквально секунду, снимает и штаны с носками. Только потому, что жарко, конечно же, не по каким-то другим причинам.       Ему кажется, что сердце колотится так громко, что может разбудить своим грохотом не только Ванечку, но и всех людей из соседних домов. Но тот крепко спит, окончательно затихает, даже дышит почти неслышно. А Рудбой снова садится на кровать, шумно сглатывает и принимается растирать себе ладони, чтобы холодными не были.       Ничем не прикрытая задница, чуть приподнятая, выставленная, так и притягивает взгляд. И ладони. Но Ваня пока не разрешает себе – кладет руку Фаллену на щиколотку. Можно скользнуть ниже, на беззащитную пятку, пощекотать, но он тогда точно проснется, разворчится, что спать не дают, укутается одеялом и лишит Рудбоя всей этой красоты. Поэтому Ваня делает все очень осторожно. Он ведет по ноге вверх, максимально медленно и аккуратно. Потом убирает руку и ждет. Реакции никакой. Доходит теперь до бедра, опускается обратно. Пробует по-разному: водит только кончиками пальцев и касается одних волосков, гладит всей пятерней и немного сжимает. Когда Ванечка не реагирует и на это, добавляет еще руку, гладит обе ноги сразу.       Он не доходит до ягодиц, даже смотреть себе пока не разрешает. Трогает крепкие бедра, разминает легонько, спускается опять до икр. Рудбою почти хочется, чтобы Фаллен сейчас проснулся, спросил: “Ты охуел, что ли, ночью только ебались, дай поспать”. Остановил его. Но кому он врет? Даже мысль о том, что это все может закончиться, так и не начавшись, вызывает у Вани панику.       Это даже смешно, насколько происходящее кажется Рудбою порочным и даже слегка запретным. Они достаточно давно вместе, сходились-расходились несколько раз, смогли, вон, к жизни и отношениям на два города приспособиться и только сильнее друг к другу привязались. И все равно Фаллен, уже невероятно родной, близкий, знакомый до малейшей родинки, кажется чем-то недостижимым и непонятным. Таким, что башка не хочет соображать совсем.       Рудбой облизывает пересохшие губы, наклоняется ниже и оставляет на левой ягодице короткий легкий поцелуй. Прислушивается, всматривается. Лица Ванечки ему не видно, только ухо и встрепанный затылок, но и без этого ясно: спит все также крепко. Кто бы мог подумать, что однажды Ваня полюбит эту его особенность – дрыхнуть без задних ног. Он целует вторую ягодицу, но отстраняется, снова начинает гладить бедра, потом соскальзывает на внутреннюю сторону. Мышцы расслабленные, податливые. Кажется, что с Фалленом можно сейчас творить, что угодно, крутить, как вздумается. Вставить сразу по самые яйца, он даже среагировать не успеет. Все еще растянутый с ночи, с этим проблем никаких не будет. Но Рудбой скорей голову себе отстрелит, чем так с ним поступит. Это же его Ванечка. С ним можно пожестче и погрубей, но только когда сам просит. Сейчас – нет. Сейчас только ласка и нежность.       Плечи у Фаллена тоже совсем расслабленные. Ваня ведет по ним, гладит спину, спускается на поясницу, опять поднимается выше. Ему самому интересно, насколько его хватит. Сколько он сможет обходить стороной задницу, такую аппетитную, такую удобную и идеальную для его, Ваниных, рук. Ну и не только для рук, конечно. А Ванечка вдруг двигается, потирается бедрами об одеяло, сильнее отводит согнутую в колене ногу и что-то неразборчиво стонет. Рудбой замирает, выжидает несколько секунд, но рук так и не убирает. Снова тишина.       Ваня сдается. Сначала просто опускает взгляд: туда, где светлая-светлая кожа, круглые ягодицы и расселина потемней между ними. Он с трудом сдерживает стон, чувствует, как в паху твердеет, но трогать себя не спешит. Успеется. Пересаживается по-другому, устраивается у Фаллена между ног, чтобы удобней было.       Все сейчас воспринимается совсем иначе, не так, как сотни раз до этого. Рудбой кладет обе руки сразу, сначала просто водит ладонями по коже. Потом чуть сжимает, отпускает, опять сжимает. И взгляд оторвать не может, настолько идеально грязно его оббитые рисунками кисти смотрятся на идеально чистой Ванечкиной коже. Просто идеально. Они созданы друг для друга, блядь.       Пульс с каждой секундой разгоняется все быстрее, а самоконтроля остается все меньше. Ваня пытается себя уговорить просто подрочить – может, даже спустить Фаллену на дырку, тот наверняка и не проснется. Но знает уже, что отступить не сумеет. А еще, где-то там, в глубине своей темной испорченной души, он знает, что Ванечка не разозлится. Потому что у Рудбоя есть какой-то волшебный инстинкт, который никогда не даст сделать Фаллену плохо. Просто не даст. Этот же инстинкт швырнул его тогда, больше года назад, через весь бар к смутно знакомому силуэту и заставил произнести “что пьешь?” и с того момента ни разу, ни разу не подводил.       Поэтому Ваня не спорит с собой всерьез. Только крепче сжимает чужие ягодицы, легонько тянет их в стороны. И стонет, не успевая себя остановить. От мягкости, от податливости голова просто кругом. Рудбой сводит половинки обратно, разводит уже сильнее. Пальцы буквально горят, настолько сейчас хочется опустить их ниже, глубже. Но, если растягивать себя хоть иногда Фаллен дает, по большим праздникам, блядь, то рассматривать вот так самое сокровенное, – никогда. Поэтому да, Ваня жадно пялится, разглядывает, как мягкая дырка чуть расходится в стороны вслед за движением мышц, снова смыкается. Если бы ночью Рудбой кончил туда, внутрь, сейчас там было бы мокро, грязно. Но нет. Еще одно Ванечкино нет, с которым приходится мириться. В рот – только так. А в задницу – ни в какую, хотя без резинок уже полгода как ебутся.       Так легко представить, что вот сейчас Рудбой достанет член, ткнется головкой, не войдет, нет, только погладит по потемневшим, чуть растянутым краям. Как быстро проведет себе несколько раз ладонью по всей длине, и похуй, что насухую. Ему и многого-то не надо уже – сразу сорвется. Кончит прямо туда, постарается, чтобы внутрь попало. Если нет, поможет пальцами. Протолкнет немного в дырку, по теплой сперме отлично скользить должно. Только на пару фаланг, чтобы Ванечку не разбудить. Приласкать немного, но не трахать. Это слишком заманчиво, слишком. Но и вот такой шанс, которого больше может не случиться, терять не хочется.       Убирать руку даже на секунду, даже, чтобы пальцы смочить, смерти подобно, и Ваня наклоняется, сплевывает прямо на расселину. Попадает не на дырку, чуть выше, но, когда сильно разводит ягодицы в стороны, слюна стекает как раз куда нужно. Рудбой размазывает ее обоими большими пальцами, проводит по податливым мышцам. Мало. Недостаточно. Сплевывает еще раз, почти в прежнее место – ему нравится, как это выглядит. Но потом он решается на кое-что большее. Во рту долбанная пустыня, влаги не хватает, хотя и кажется, что от вида сильно раскрытой дырки он готов просто захлебнуться слюной. Специально не сводит края обратно – держит, тянет в стороны, чувствуя кончиками пальцев, как там, внутри, горячо, мягко. И сплевывает уже не на кожу, не на складки рядом, а прямо туда. Внутрь. Капля выходит слишком маленькой, почти незаметной, но она попадает. Рудбой почти и не видит, как она стекает по стенкам внутрь, но все равно громко, слишком, сука, громко стонет.       Яйца гудят так, что Ваня боится кончить, даже не трогая себя. Или не боится, он сам уже нихуя не понимает. Пытается держать ягодицы открытыми пальцами одной руки. А указательным пальцем другой медленно, очень медленно водит по кругу. Не входит, не толкается, просто гладит, щупает. Быстро облизывает его, снова возвращает. Добраться бы до смазки, но Рудбой в упор не помнит, куда они ее зашвырнули, а оторваться от Ванечки, уйти, оставить его сейчас просто невозможно. Поэтому Ваня довольствуется тем, что есть.       Фаллен вдруг двигается, и у Рудбоя сердце просто останавливается. Он хочет ныть, умолять, требовать. Ему мало, ему нужно еще, ему хочется гораздо, гораздо большего. Когда Ванечка опять затихает, только еще сильней поднимает бедра, это кажется чудом. Ваня выжидает минуту, которая кажется вечностью, а потом цепляется за мелькнувшую мысль. Подбирает вторую, свободную, подушку и осторожно подсовывает ее под Фаллена. Не под живот, ниже. Тот ерзает, ищет положение поудобней, но не просыпается, даже начинает тихо похрапывать. А Рудбой не сдерживается, сжимает себе хер прямо через белье, оттягивает яйца. Потому что жопа у Ванечки теперь выставлена совсем призывно. Она такая беззащитная, такая открытая. Ягодицы от такого положения сами чуть расходятся в стороны, даже помогать особо не надо. Но Ваня все равно помогает. Дышит загнанно, громко, с присвистом, когда снова кладет ладони и с силой их сжимает. И вдруг понимает, что он может сейчас сделать. Что должен сделать.       Фаллен его убьет. Насмерть убьет, насовсем. Погорюет чуть-чуть, но найдет себе другого мужика, который не будет таким отбитым и таким испорченным. Или вообще не мужика, а девчонку. Которая уж точно не будет…       Во рту все еще пиздец как сухо, но Рудбой откуда-то знает: как только он начнет, проблема решится. Понятия не имеет, откуда но знает. Все тот же инстинкт, наверное. Раскрывает дырку сильно-сильно последний раз, любуется, потом отпускает, давая ей сомкнуться, но ягодицы все равно оттягивает в стороны. Чтобы можно было подступиться.       Руки дрожат так сильно, что Ваня всерьез боится этой тряской Фаллена разбудить, но успокоиться не получается. Он еще раз пробует смочить губы, скопить слюны, но нихуя. Поэтому Рудбой просто… проводит языком. Сначала только по складке, не заныривая глубже, даже не касаясь пока. Кружит рядом, не решаясь, коротко лижет одну ягодицу, другую.       Его почти колотит. Это заводит настолько сильно, что пугает. Никаких мыслей, сомнений, вопросов. Только выворачивающее наизнанку желание. Ваня даже дышать боится, когда первый раз касается там языком. Сначала самым кончиком. Потом проводит уже смелее по кругу. Смачивает, облизывает – слюна действительно появляется. Он двигает языком снова и снова, понимает, что остановиться уже не в силах, настолько это охуенно. Запретно. Чувственно. Сладко. Он отодвигается на доли секунды, просто чтобы посмотреть. И приникает снова. Помогает теперь и губами, касается, словно целует. Никакой брезгливости, только удушающее, густое возбуждение. И немого разочарованная мысль “ну почему Ванечка спит”.       Правда, думать долго хоть о чем-то не получается. Одни животные примитивные желания. Пальцы, ладони действуют сами собой, опять раздвигают ягодицы. И дырка раскрывается. Рудбой только воздух с громким всхлипом хватает и входит языком уже внутрь. Это слишком. Горячо и грязно. Охуенно. Он вылизывает, толкается, мягко обводит. Делает все хаотично и бестолково. То старается проникнуть глубоко-глубоко, то кружит только по раскрытым краям. От пряного острого запаха кружится голова. От возбуждения горит в паху.       Челюсть уже ноет, губы чешутся, пекут, а язык чуть ли не саднит. Всего этого чересчур, но Ваня не может остановиться. Он не в состоянии себя контролировать совсем. Отстраняется чуть-чуть, чтобы воздуха немного глотнуть. А сам жадно смотрит. На влажную покрасневшую складку. На мокрую, не закрывающуюся уже дырку. На ягодицы с красноватыми следами от его ладоней.       Рудбой пытается уговорить себя чуть успокоиться, заставляет отвлечься. Просто гладит Ванечку по всей промежности. Решается. Заводит руку Фаллену в пах, отодвигает немного подушку. И нащупывает не расслабленный, а вполне себе твердый член, потяжелевшие яйца. Он старается действовать осторожно, отводит их вниз и немного назад, чтобы больше не упирались в подушку.       Это… пиздец. Ваня не знает, как будет жить, если Ванечка не даст с ним все это сделать еще раз. Просто не знает.       Рудбой проводит Фаллену по члену пару раз, но так угол совсем неудобный. Он перебирает мошонку, надавливает немного на заметный бугорок за яйцами, быстро проходится языком и по нему, но сразу поднимается выше. Снова толкается внутрь, так глубоко, как получается. И только сейчас замечает, какими непотребными, влажными звуками это все сопровождается. Он отодвигается, вытирает пот со лба о предплечье. Затем берет и трется зачем-то щетиной об и так покрасневшие ягодицы. Любуется. Охуенно. Это все – охуенно.       И это все сейчас закончится. Потому что Ванечка вдруг громко задушенно стонет, дергает бедрами и сильно-сильно прогибается в пояснице. Он что-то бормочет в подушку, но Рудбой не слышит. Он накрывает Фаллена собой, не ложится сверху, только трется каменным уже членом ему о задницу, даже не сняв белье до конца, приспустив только. И придвигается горящим, уставшим ртом к самому уху. – Ванечка, детка, можно я?.. – Рудбой, сука. – Ванечка отрывает лицо от подушки, говорит сбивчиво и невнятно. – Ты чего там творишь? – Хороший мой… Можно мне? – Бляяяяя…       Фаллен не отвечает “да”. Но ему и не нужно. Рудбой его чувствует так, как никогда до этого. Он старается не торопиться, не спешить. Не испоганить все. Но все равно двигается слишком резко и быстро. Ванечка стонет почти безостановочно, пытается себе дрочить, но ему совсем неудобно. И Рудбой срывается. Он двигает бедрами с какой-то дикой скоростью, лихорадочно целует Фаллена в шею, щеку, пытается добраться до губ. И говорит. Просто не может заткнуться. – Ты бы видел себя. Открытый такой. Красивый. Доступный, да? Моя детка, да. Мой Ванечка. Ты убьешь меня. – Дыхания на слова не хватает, но и перестать он не может. – Я вылизывал тебя, пока ты спал. Трахал тебя языком. Ты вкусный такой. Не представляешь… – Ру… – Фаллен захлебывается стоном, выгибается дугой и сжимается сильно-сильно. Так, что у Вани просто шансов не остается. – Убью. – В тебя хочу. Разреши. Пиздец как хочу.       Ваня вбивается последний раз и перестает существовать. Его разрывает на куски, скручивает в каком-то бешеном, убийственном удовольствии. Ломает и швыряет долгие, бесконечные мгновения. Он хватается за мысль, что Ванечка вряд ли успел, что не догнал ведь, как за спасительную соломинку, вытаскивает себя из дурмана.       Выходит. Целует Фаллена куда-то в горячий, соленый от пота висок, тянет на себя, переворачивает и укладывает на спину. У Ванечки ярко-малиновые, залитые густым румянцем щеки, отсутствующий взгляд. И член, темный-темный, твердый, мажет живот влагой, чуть ли не до пупка достает. Ваня снова задыхается от того, что это его человек, его частичка. И стекает вниз. Он торопится, хотя мышцы протестующе ноют, горят. Зато Фаллен ни с чем не спорит: послушно разводит ноги, даже подхватывает себя под коленом. Раскрывается совсем. Доверяет.       Рудбой хочет все видеть, хочет смотреть, но сил на это уже не хватает. Он прижимается к дырке губами, сразу входит внутрь языком. И упивается громкими всхлипами. Ванечка матерится, чуть ли не скулит. А еще он тянет Ваню за волосы, больно, всерьез, не давая отстраниться. Словно Рудбой в силах сейчас – хоть на миллиметр оказаться дальше.       Собственный вкус Ваня не чувствует. Знает, понимает, что это его сперма, но всего так много сейчас, что он небо с землей путает. Ему так хочется, чтобы Фаллену так же было, чтобы тоже совсем мозги отшибло. И поэтому он помогает себе пальцами, понимает, что языка мало – дырка членом уже растянута. По сперме правда скользит отлично, и Ваня два пальца вставляет глубоко, сразу до костяшек. Быстро-быстро двигает рукой, языком проводит по краям, уже толком не входя. Ванечку трясет, у него бедра сжимаются так сильно, что Рудбой их даже развести шире уже не может. Только резко вставляет пальцы, третий еще пропихивает и гладит внутри. А снаружи языком.       Он хочет видеть Ванечкино лицо сейчас, но тот так и не отпускает, крепко держит за волосы, хаотично дергает за пряди и бедра сжимает сильно-сильно. Это все Рудбою помогает хоть чуть-чуть соображать. Но после, когда Фаллена скручивает долгой, сильной судорогой, которую Ваня губами, пальцами чувствует, он думает, что опять сейчас сорвется, на второй круг пойдет. Ванечка обмякает, тянет за волосы напоследок особенно больно и только потом разжимает хватку.       Рудбой сам не знает, что хочет сделать, когда вытаскивает пальцы, и снова прижимается языком. Но Фаллен приходит в себя окончательно, дает ему подзатыльник, заставляя отстраниться. Ноги опускает и тут же укутывается в одеяло чуть ли не с головой. Ваня волнуется, правда, волнуется. Ждет, что поссорятся сейчас. А у Фаллена вечером поезд, и впереди точно недели две порознь. – Ты хоть рожу вытри, а? Знать не хочу, в чем она у тебя. – У Ванечки голос такой, что Рудбоя все волнения отпускают сразу.       Он и правда утирается подобранной майкой, хотя умыться не помешало бы. И зубы почистить. И воды попить. Но вместо этого он укладывается на постель, вытягивается рядом с Фалленом. – Не очень злишься?       Ванечка сейчас мятый, растрепанный, все еще сонный и очень, очень заебанный. Красивый. Его, Ванин. – Хуй знает. – Фаллен проводит пальцами Рудбою по губам, и это неожиданно больно. Ваня чуть ли не шипит от дискомфорта, но не отодвигается. – Рту твоему пиздец, извращуга. И жопе моей, по ходу, тоже. – Я ж осторожно. – Осторожно он, ага. – Ванечка целует Рудбоя в лоб, коротким мокрым поцелуем со смешным звуком, и вдруг широко-широко зевает. Потом находит под подушкой мобильный, долго в него всматривается. Хмурится. – Полдесятого. Ты охуел, Вань? У меня сон красоты вообще-то. – Я уже позавтракать смотаться успел. – И как? – Ничего. Годно. На восьмерочку. И недалеко. – Круть. – Фаллен снова зевает. – Я посплю еще. Может, тебе сразу на всякий случай хуй в узелок завязать, а? – Двигайся давай. Тоже рубит. Вздремну часик.       Ванечка довольно выдыхает, распускает свой одеяльный кокон, чтобы пустить Рудбоя к себе под бок, и отрубается почти сразу. А Ваня рассеянно прикидывает, куда можно будет сходить позавтракать, когда они проснутся во второй раз. Заведения, у которых завтраки с полудня, это, конечно, по умолчанию хуета, но Рудбой готов потерпеть. Главное, что вдвоем.