Cropped wings

      Омега седлает чужие бёдра, чувствуя, как остро и сладко в груди колется любовь. Он не может сдержать улыбки, потому что видит, каким удивлённым взглядом его одаривает Юнги, когда убирает руки от лица. Но он не даёт мужчине осмотреть себя с головы до ног, так сразу Чимин не сможет терпеть восхищённо-влюблённые взгляды — смутится. Он не даёт сказать и слова, сходу втягивая его в поцелуй. — Я согласен, — шепчет омега на ухо, едва касаясь его влажными губами, — Но тоже хочу предложить кое-что…       Чимин коротко целует в шею и поднимается с колен. — Я бы хотел станцевать. Теперь только для тебя, Юнги-я… — Чимин склоняет голову на бок и смелеет, замечая, как альфа сглатывает наверняка тугой комок, засевший в горле, — Ты первым увидишь этот костюм в деле и, наконец, посмотришь, что я ещё умею. Здесь нет музыки, но… — парнишка пожимает плечами и проводит вспотевшими ладонями по штанинам, — Думаю, я справлюсь.       И омега ныряет с головой в свою стихию.       Движения резкие, стремительные, но вместе с тем текучие и плавные. Юнги не сможет дать достаточно точное описание танцу Чимина, но зато знает, что он красивее всего того, что он видел прежде, у других дворцовых артистов. Потому что он уникален — у омеги своя индивидуальная техника, особое чувство ритма и неповторимые штрихи в движениях, которыми он рисует по воздуху ему одному понятные узоры.       Чимин отставляет уверенно ногу, отводит в сторону колено, словно ударяясь о невидимую преграду, делает волну своим гибким корпусом. От этого невозможно отвести взгляд. Ткань совершенно не скрывает красоту напряжённого тела, она обтягивает сильные мышцы, струится по груди и животу, прогибающимся последовательно, с оттяжкой. Омега прыгает вперёд, раскидывая в сторону руки, приземляется сначала на один носочек, плавно опуская стопу, затем на второй, а дальше опирается твёрдо об пол и закручивается во вращении, заставляя ткань взлететь и открыть смуглый торс. Вновь идеальный — с прорисованным рельефом мышц под почти восстановившимся животом, и с нежнейшей на ощупь кожей…       Один минус в чиминовых танцах — во время них до омеги нельзя дотронуться.       Чимин вскидывает перед собой ногу, рассекая пространство широким, сильным мазком, взмахивает ею над своей головой и по кругу, демонстрируя идеальный шпагат, а после припадает к полу, опираясь на ладони. Он смотрит исподлобья пристально, прямо. Гибкий, как пятнистая хищная кошка, и не менее дикий в своей порывистости. Юнги может поклясться, что видит, как омега ухмыляется кончиком губ, прежде чем ловко вскочить на ноги и вновь прогнуться в волне, которая перетекает по его телу от макушки и до кончиков пальцев.       Когда Чимин взмахивает плавно кистью руки, а другой ладонью ведёт вниз по своей груди, Юнги кажется, что танец станет откровеннее. И он не ошибается. Омега вновь глядит на него в упор, проводит коротко языком по нижней губе и запрокидывает назад голову, ведёт ею по кругу. Его движения теряют силу и порывистость. Остаётся только плавность, изящество, и лишь изредка разбавляющая их чёткость. Да, в покоях нет музыки, но у Чимина она своя, он, словно, сам её создаёт и заставляет поверить, что она струится внутри него, задавая ритм.       Омега шагает вперёд, навстречу истинному. Штанины натягиваются на его точёных коленях, облегают покачивающиеся бёдра. Он опускает глаза в пол и прочёсывает пальцами волосы, откидывая их со лба и сверкая своими нежно-острыми, тонкими чертами лица. Чёлка осыпается вниз, по обе стороны, скрывает высокие линии лба, ложится на виски, подчёркивая скулы. Юнги смотрит жадно на эту красоту, шагающую в его руки, и не понимает, чем он заслужил такого прекрасного человека.       Чимин встаёт коленями на софу рядом с ним. А после делает нечто абсолютно невероятное, сгибаясь в пояснице и проезжаясь грудью по его бёдрам. Чимин тянется, ластится, вновь как большой, красивый кот. Юнги не находит в себе сил сдержаться, ведь омега исполняет небольшую, но заветную мечту касаться его во время танца. Мужчина кладёт ладонь на упругую, округлую плоть, чуть сжимает и ведёт вниз по омежьему бедру. Пальцами другой руки он почти невесомо ласкает обнажившуюся, из-за соскользнувшей вверх рубахи, нежнейшую поясницу.       Омега замирает на мгновение, вытягивая руки над головой и сцепляя пальцы, даёт альфе насладиться моментом и самим собой. Но стоит Юнги увлечься и скользнуть пальцами между его ягодиц, пусть и через ткань, как Чимин подрывается на месте, одаривает неодобрительным взглядом и разворачивается, перекидывая ногу через мужчину.       Чимин чувствует, как комната вокруг начинает плыть, а в штанах ему становится совсем жарко от того, что он творит. Но он продолжает, несмотря на желание, которое всё сильнее топит в себе, податливо отзываясь на феромоны возбудившегося альфы. Он расставляет колени шире и вновь делает красивую, медленную волну, почти невесомо соприкасается животом с его грудью и своей грудью с его губами. Юнги целует его часто вздымающийся живот сквозь ткань и теснее прижимает к себе, сжимая в пальцах ягодицы.       Однако омега не даёт насладиться моментом, выворачиваясь снова из рук. Юнги уже готов разочароваться и попросить остановиться хоть на пару лишних мгновений, но парнишка вновь удивляет — подаётся бёдрами вперёд, плавно качает ими из стороны в сторону и опускается обратно на колени альфы, ложится лопатками на софу, красиво прогибаясь в пояснице. Он прикрывает глаза и взмахивает над головой руками, вытягиваясь, когда Юнги не сдерживается и прерывает этот чёртов танец. Чимин ахает удивлённо, его нога съезжает с софы, а незаконченное движение тонет в истоме, когда его член крепко сжимают через ткань штанов.       Чимин понимает — дотанцевался. Распахнув глаза, он сталкивается с чужими — непроницаемо чёрными, голодными. Это немного отрезвляет и даже смущает, но ведь он примет от Юнги всё, он же обещал. Он сделает так, как альфа хочет, а потому вновь облизывает медленно губы, смотрит неотрывно в глаза напротив и ведёт ладонью вверх по груди мужчины. Тот руку перехватывает, подносит к губам, покрывает лёгкими поцелуями миниатюрные пальцы и невольно сжимает её сильнее, когда Чимин трётся ягодицей о твёрдость в его штанах. Не только ведь одному омеге терпеть возбуждение. Но парень быстро понимает — он сегодня вести не будет, и шага самовольного не сделает, не получив ничего в ответ. Юнги зарывается в его волосы и притягивает за затылок к себе, усаживая на коленях и глубоко целуя. Чимин не может сдержать полустона в чужой рот, когда чувствует, как дёргается плоть, зажатая длинными, сильными пальцами. — Так нагло прерываешь меня, хотя не знаешь, буду ли я ещё для тебя так танцевать… — Чимин стонет протяжно, пока альфа оттягивает ткань вниз и берёт его член в свою горячую руку. Юнги опрокидывает его на софу, а Чимин разводит ноги, чтобы мужчина смог удобно устроиться между ними. — Если ты продолжишь, я просто сорвусь и возьму тебя, а мы хотели сделать всё по-другому.       Омега на это бормочет что-то нечленораздельное, прежде чем потонуть в горячей тесности чужого рта и сдаться настойчиво ласкающей руке. — Где повязка? — спрашивает альфа, оставляя первый след на мягкой длинной шее. Чимин стонет на выдохе, когда Юнги особенно терпко сжимает головку, после оттягивая вниз крайнюю плоть и поглаживая кожицу пальцем, он совсем не реагирует на вопрос, слабея и забываясь от такой близости. — Где ткань, которую я принёс? — Юнги зажимает омежье лицо в пальцах. Он убирает руку от паха, в надежде увидеть напротив хоть немного осмысленный взгляд.       И омега глаза открывает. Улыбается хитро, уголком рта, обнажая ряд ровных зубов, в котором лишь один, передний, немного выдаётся вперёд, что придаёт Чимину ещё больше очарования. — Где-то здесь, — едва слышно шепчет Чимин и опускает взгляд на своё тело. — Найди, — велит он, смотря внимательно в чёрные глаза и ещё шире ухмыляясь.       Чимину кажется, что Юнги вопросительно бормочет нечто вроде «ты серьёзно», пока задирает рубаху. А Чимин да, «серьёзнее» некуда — смеётся почти в голос, когда альфа ожидаемо ничего не находит на его торсе и поднимает вверх расшитые рукава. Чимину так странно лежать на спине с разведёнными ногами, с эрекцией, елозящей по животу, с часто вздымающейся обнажённой грудью и при этом смеющимся от щекотных прикосновений ткани и пальцев к своей коже.       Юнги поднимает на него вопросительный взгляд, а Чимин ведёт бровями вверх, подначивая, и откидывает голову на бархатную обивку. Штанины скользят вверх по его ногам одна за другой, сердце бьётся быстрее, едва не подскакивая под горло. Чимин шепчет «губами, Юнги», когда альфа обнаруживает красную полоску ткани, обвязанную вокруг его бедра.       Мужчина, к удивлению, слушается: опускается к нежной коже, обдаёт горячим дыханием, но не касается. Чимин чувствует мурашки, бегущие вниз, к ягодице, чувствует, как ёкает член и выделяется смазка, когда Юнги ведёт языком по его коже через плотную ткань. Он будто целуется с этим чёртовым узелком, обхватывая его губами и прикусывая, нарочно скользя по нему языком. Чимин понимает, что всё им задуманное оборачивается против него самого, потому что он разве что не скулит от того, что представляет горячие губы альфы гораздо ниже — там, где Юнги обычно делает ему приятно языком, прежде чем овладеть.       И ведь мужчина и впрямь справляется с узлом только губами, мягко теребя его и расслабляя, но не кусая, не оттягивая. Чимин готов уже умолять прекратить это, когда развязанная ткань, наконец, сползает вниз по его ноге.       Омега облизывает пересохшие губы, приподнимаясь на локтях. Он как зачарованный смотрит на то, как Юнги размыкает зубы и красная полоска опадает на его раскрытую ладонь. — Это было необычно, Чимин-и, — хмыкает он, прожигая взглядом глаза омеги с расширенными зрачками, за которыми почти не видно зелени радужки, — Мне понравилось. Но правила были другими, помнишь? — мужчина подталкивает парнишку за поясницу, вынуждая сесть. — Ты подчиняешься мне, — Юнги поднимается с софы и встаёт за только было напрягшуюся омежью спину, однако сразу расслабленную мягкими поцелуями в позвонки.       Чимин чувствует себя странно, когда ткань закрывает ему глаза, а новый узел вяжется на его затылке. Приходит непривычное осознание беспомощности, мурашками стекающее от лишённых зрения глаз к плечам и кончикам пальцев. В одно мгновение обостряются чувства, а волнение подскакивает под горло, чтобы жечь там и не давать забыться. — Не туго? — спрашивают прямо над ухом. Омега мотает отрицательно головой, смотря в черноту прямо перед собой. Чимин облизывает губы, сжимает нервно ткань своих штанов, а другой рукой натягивает их пояс с бедёр обратно на живот. Тугая резинка болезненно натирала его нежную, немного опавшую плоть. — Идём, милый, — зовёт Юнги и берёт его руку в свою. Чимин поднимается с дивана, ведомый волнением. Он не видит, куда ступает, не видит, что там перед ним и не знает, что будет дальше. Но рука альфы на его талии, его рука также сжата пальцами Юнги, а значит, всё под контролем. Вопрос доверия у них давно разрешён.       И действительно, волнение быстро сменяется ожиданием, когда его усаживают на кровать. Чимин слышит отдаляющиеся шаги, стеклянный звон, по высоте и тону напоминающий стук хрустальных бокалов друг о друга, а затем его ушей касается шелест наливающейся жидкости.       Омега замирает, слушая обратные шаги. Он подчиняется, когда альфа подносит к его губам прохладный хрусталь и роняет своё бархатное, низкое: — Пей, это поможет тебе.       Ароматный терпкий херес обжигает горло, скатывается горячей волной по пищеводу. На третьем глотке Чимин думает, что наверняка слегка опьянеет даже с этого бокала, ведь если раньше он был вполне пристрастен к алкоголю, то в беременность от него отучился, а после по понятным причинам так и не возвратился к привычке регулярно выпивать в одиночестве. Да и ел он в последний раз часов пять назад… Чимин морщится от крепости напитка, глотая последние капли, одна из которых стекает по подбородку. Юнги останавливает её пальцем, чтобы та не запачкала безнадёжно костюм и размазывает по нижней губе.       Парень чувствует себя в странной прострации, когда мужчина стягивает с него рубашку, откидывая куда-то прочь и вновь подносит к губам бокал. Чимин позволяет себя опоить. Он жуёт послушно кусочек яблока, заедая терпкое, сладковатое послевкусие, и чувствует, как внутренности стягивает предвкушением.       Чимин и правда быстро пьянеет, теряется в пространстве, когда его опрокидывают на кровать, а после подтягивают на подушки, пристраивая лопатками к спинке кровати, чтобы дать опору. — Страшно? — спрашивают его сверху. Чимин отвечает уверенное «нет» и улавливает шорох ткани перед своим лицом. А ещё то, как прогибается кровать по обе стороны от него… Нет, ему не страшно, ему горячо и вновь твёрдо между ног, потому что он знает, что будет дальше. И да, он (или его поплывшее сознание) тоже считает, что начать с минета отличная мысль. Особенно, когда ещё есть силы сделать его хорошо. Особенно, если обычно после него омега готов молить, чтобы его взяли тем внушительно твёрдым, что он старательно обласкивал языком. — Сделай мне приятно, мой мальчик, — без привычной вопросительной интонации говорит Юнги, — Я так сильно сегодня устал, поэтому позволь мне, — тяжело вздыхает альфа, поднося налитую покрасневшую головку к мгновенно принимающим её губам.       Чимин, конечно, позволяет. Расслабляет горло, опускает гортань и умело, почти без рвотных позывов принимает в себя орган. Член плавно скользит глубже, упирается головкой в стенку горла и соскальзывает дальше. И вот уже омега касается кончиком носа лобка, гладко выбритого специально для него. И этот навык, позволяющий Юнги свободно взять его рот, то единственное, за что Чимин благодарен трём годам в публичном доме. Всё это было затем, чтобы теперь истинный держал его за затылок, нежно поглаживая волосы пальцами, и вот так возбуждающе, низко стонал, нетерпеливо толкаясь в горло. И изливался после ему на губы.       Чимин скатывается вниз по подушкам, потому что затекли спина и шея, глотает смесь слюны и смазки, чувствует, как по его груди стекают густые капли. Одна проезжается по соску, заставляя омегу чуть вздрогнуть, а после вздохнуть резко, когда её стирает грубоватое полотенце. У них уже давно лежит стопка таких у кровати. «На всякий случай», который стал происходить чаще и чаще к приятному удивлению обоих.       Юнги откладывает полотенце и начинает снимать верх одежды, что слышно по шуршанию ткани. А Чимину кажется, что он куда-то проваливается. Алкоголь бьёт в голову сильнее, растворяясь в крови и гоня её быстрее по телу. Щёки горячеют, становится жарче, как в комнате, так и внизу живота. Он запрокидывает голову, пуская воздух к вспотевшей шее, тянется к штанам, которые слишком уж сильно хочется снять. Вот только… — Нет. …слышится сверху, а его рука откидывается обратно к подушке.       А после омеге и вовсе хочется подорваться прочь с кровати, потому что жар в сочетании с невесомым, щекотным касанием чего-то гладкого и мягкого, это не то, что он может вынести, будучи так сильно возбуждённым.       «Перо», — понимает парнишка, когда то самое, пушистое и прохладное, оставляет росчерки на его поджимающимся животе.       Сначала Чимин думает, что подобные касания он запросто вынесет, ведь Юнги часто покрывает щекотными поцелуями его тело, он уже привык. Вот только от никак не ожидает того, что ему во впадинку пупка ткнётся острое основание пера, член предательски ёкнет, а в анусе защипет, заставляя сжать ноги и податься бёдрами вверх. Он не ожидает, что перо и упругие подушечки пальцев накроют его соски, пока ноги зажмутся между чужих без малейшего шанса на движение.       Юнги играет с его сосками, то растирая кожицу на одном между пальцев, то лаская невесомо пухом и слегка царапая второй. Это заставляет слетать с губ обездвиженного омеги первые стоны.       Альфа откидывает перо, когда видит насколько твёрдым стал Чимин под хлопковой тканью. Он раздвигает ноги парнишки, толкаясь коленом в его промежность, и сжимает сильно раздражённые, наверняка ноющие соски. — Оближи, милый, — просит Юнги, вставляя пальцы в омежий рот, и накрывает после скользкими подушечками ярко-бордовую кожу, ласкает медленно сжавшийся ореол, чтобы не натереть чувствительное место сильнее и не причинить лишней боли. Чимин вздыхает рвано, дышит ртом, иногда срываясь на скулёж, когда альфа водит коленом между ног, поджимая снизу мошонку. Парень шарит слепо руками, накрывает подрагивающими пальцами чужую кисть, в попытке остановить. Ему нужно время, чтобы дать возбуждению хоть немного отступить, ведь иначе он…       Чимин кончает слишком внезапно с коротким вскриком и толчком в чужую ногу, стоит Юнги лишь накрыть его второй сосок горячими влажными губами. Омегу сильно ведёт, он не понимает что с ним, потому что его тело слишком бурно отзывается на каждое действие, вздрагивает, когда вместе с дыханием чувствует над своим ухом поцелуй и это тихое, не менее горячее: — Ты же отозвал слуг, Чимин-и? Я рассчитываю на то, что сегодня ты будешь кричать. — Да, — это всё, что он может ответить, потому что горло спазмирует и приходится сглотнуть, едва не подавившись скапливающейся во рту слюной.       Чимину кажется, что он медленно сгорает. Иначе он не может объяснить этот жар скользящий по коже, ставшей сверхчувствительной, как будто на ней обнажился и обуглился каждый нерв, оставляя его догорать и тлеть от ярчайших ощущений. Парнишка не знает, почему сейчас всё чувствуется именно так. Юнги не делает почти ничего, всё также нависает над ним, оперевшись по обе стороны от его плеч на локти, и водит носом у его виска, изредка целуя. Но Чимин всё равно плавится. Оргазм нежит его тело лёгкими постепенно отступающими волнами и он должен бы принести облегчение, но всё, что чувствует омега — это непрерывную чужую близость, ожидание хоть каких-нибудь действий и то, что член необъяснимо быстро начинает вновь твердеть.       Чимину знакомо это ощущение. Оно появляется нечасто, только лишь раз в три месяца, когда тело само вынуждает кончать не переставая и никак не может насытиться удовольствием. В прошлую течку он получил оргазм пять или шесть раз подряд… От пальцев, от языка, от трения о простынь или же вообще без помощи и на сухую, когда попросту кончать уже было нечем.       И теперь вот это происходит снова. Но Чимин знает, что не течёт, он мокрый давно уже, но это точно не течка, ведь та кончилась с месяц назад.       Юнги стягивает с него грязные штаны, заставляя пронестись в голове шальную мысль о том, что его не погладят по голове за испорченный костюм. Но та исчезает так же внезапно, как и появилась, ведь альфа вновь протирает полотенцем тело, прежде чем заставить омегу снова потерять связь с миром, накрыв его пока мягкую плоть губами. Чимин всхлипывает, стремительно твердеет от этих грязных причмокивающих звуков, теперь ему кажется, что он вполне может потечь от такой гремучей смеси ощущений. И тогда они точно сделают ещё одного ребёнка, не смогут сдержаться, потому что кому, как не истинным знать, что нет ничего сильнее их любви друг к другу и диктующего свои правила инстинкта.       «Ну и к чёрту», — думает Чимин, выстанывая и силясь толкнуться бёдрами, крепко сжатыми руками альфы, но всё что выходит — запрокинуть голову, жмуря глаза до цветных фейерверков перед ними, и снова громко простонать… Если Юнги всегда будет вот так доводить его до пика, вновь и вновь даря интенсивное удовольствие, он готов родить ему сколько угодно детей. Пусть приходит течка, если раньше омега ненавидел её по многим причинам, то теперь только и ждёт, потому что она лишь добавит остроты ощущениям, выжав из обоих всё без остатка. — Юнги, я хочу внутрь, — стонет омега на выдохе и срывается на своё тонкое высоковатое «ах», так сильно обожаемое Юнги, когда чувствует в анусе сразу два пальца.       Мужчине кажется, что сейчас он вполне может взять мальчишку без растяжки и Чимин с лёгкостью примет, настолько жарко и мокро у него внутри. Но, как бы не хотелось экспериментов, он никогда так не поступит. В памяти всегда будут свежи воспоминания о их первом разе, когда Чимин был возбуждён, прижимал к себе ближе и принимал бесконечные поцелуи, но его руки на плечах холодели и тряслись от волнения, губы сохли и бегали глаза, когда он просил быть с его телом осторожнее, ведь однажды его не смазали и порвали.       Юнги разминает бережно гладкие стенки, скользя неспешно подушечками пальцев, водит по твёрдой вене языком, причмокивая и срывая с омежьих губ новые стоны, раздвигает пальцы, чтобы растянуть пульсирующее колечко мышц с небольшим белёсым шрамом, всегда служащим ему напоминанием.       Когда омега кончает во второй раз, дёргаясь в судороге и хныча в свою ладонь, мужчина думает, что его надолго не хватит. Чимин растрепанный, изнеженный и совсем потерявшийся. Лежит, раскинувшись на влажной простыни, в очередной раз испачканный в собственной сперме, со сведёнными коленками и с ходящей ходуном грудью. Ему немного нужно в эту их первую попытку, которая, к радости альфы, проходит успешно. Юнги может лишь отдалённо представлять какого это — существовать одними лишь тактильными ощущениями и ожиданием от невозможности узнать, что партнёр сделает в следующую секунду. — Насадишься на меня?       Юнги понимает, что всё идёт не совсем по плану: из его уст должны исходить лишь приказы, а он снова просит. Но у Чимина дрожат ноги, когда он поднимается на колени, наверняка кружится голова, ведь он хватается за спинку кровати, а после и за самого Юнги. Чимин и без того как всегда соглашается, подчиняется любому желанию, седлая бёдра альфы и прогибаясь в пояснице.       Чимин умоляет не медлить, незачем, ведь три пальца свободно скользят в нём, а рука мужчины сдерживает от того, чтобы толкнуться им навстречу. Он изнывает, но послушно терпит мучительное удовольствие, которое даёт едва ощутимую наполненность, но ничуть не приближает его к совсем другому, не менее желанному оргазму.       Чимин прижимается к груди, обхватывает шею и шире расставляет колени, когда альфа начинает проникать внутрь, а затем осторожно ритмично вбиваться.       Чимин даже вскрикивает, когда Юнги валит его на спину, ведь иначе невозможно пережить кратковременное ощущение полёта, сменяемое волной удовольствия, когда он резко входит и больше не берёт пауз, чётко и хлёстко вколачиваясь в его тело.       Чимину, кажется, что он где-то за плотной завесой жара и непрерывного движения. Он чувствует боль — от пальцев схвативших его нежную кожу на бедре, от своего пульсирующего члена, елозящего между двумя животами и от оттянутых волос. Но ему нравится. Эта слабая боль свидетельствует о безумной страсти, которая способна в полной мере выразить их бешеное желание друг друга. Боль теряется в густом удовольствии, которое распирает, разрывает на части, добавляет ему необходимой терпкости и буквально заставляет трепетать.       У Чимина дрожит тело от напряжения, пока он цепляется за спинку кровати, ноги едва держат, ноют соски и губы. Юнги берёт его сзади, толкаясь размеренно, поглаживает грудь, размазывая по ней кровь, струйками стёкшую из обновлённой метки. Омега чувствует боль в шее и ещё во многих местах на изнывающем теле, но вместе с тем он ощущает удовлетворение.       Он на своём месте, в нужных руках. Его любят, его желают и ему позволяют испытывать эти чувства в ответ. Он годами грезил об этом, мечтал стать любимым. И теперь алая кровь, что стекает по его шее, заявляет о принадлежности, а плоть альфы исчезает внутри него, снова и снова наполняя, делая своим.       Чимину щемит сердце, когда Юнги убирает руку с его члена и шепчет горячо, абсолютно искренне «люблю тебя, мой мальчик». Он подталкивает его в спину, заставляя опереться на локти, давит ладонью на поясницу, жестом прося прогнуться. Чимин плачет от смеси ощущений — кружащийся головы, судорожно сокращающихся мышц, капель пота по коже и слишком быстрого темпа. Омега вжимается лицом в подушку, стонет и слушается, когда тело дёргается, а Юнги говорит сверху: — Кричи, милый, не сдерживайся.       Чимин кричит. Кончает обильно, падает с подкосившихся ног. На несколько мгновений он перестаёт чувствовать, но приходит в себя, когда с него снимают повязку и мир мало-помалу обретает черты. Чимин считает себя настоящим мазохистом, потому что чувствует, что не сможет больше выдержать ни толчков глубоко внутри, ни ощущения наполненности, но всё равно из последних сил поднимает бёдра, приглашая, ведь Юнги должен насладиться им до конца.       Альфа шепчет «сможешь потерпеть?», на что Чимин отодвигает ягодицу дрожащей рукой и снова хнычет, когда чужая плоть проникает внутрь, скользит по его оголённым нервным окончаниям и делает невыносимо долгим его ярчайший оргазм.       Чимин, кажется, не чувствует ничего. Он лежит на спине, раскинувшись на свежей, прохладной простыни. Он, кажется, оглох и ослеп, ведь в ушах стучит пульс, а перед глазами лишь тьма с цветастыми разводами, несмотря на то, что Юнги давно снял с него повязку. Всё, что знает сейчас омега — это то, что ему хорошо до безнадёжно ослабших, неподвижных конечностей и приятно в душе до растекающейся в груди теплоты. Альфа уносит грязное бельё и полотенца, а он прикрывает глаза, бессильно цепляясь пальцами за кромку укрывающего его одеяла.       Если бы он раньше знал, насколько правильным окажется то, что между ними сейчас произошло, то он сам бы молил Юнги поскорее сделать подобное…       Чимин с трудом тянет руку к шее, водит пальцами по бинту, силясь унять зуд, и думает, что надо обязательно повторить. Да, такими темпами они станут родителями во второй раз, но Чимину эта мысль больше не внушает сомнений. Он ещё сильнее уверяется, что так будет правильно, когда альфа ложится к нему и крепко обнимает, оставляя в волосах поцелуй.       Их любовь однозначно должна снова найти продолжение.       И в тихой, бархатной темноте он просит альфу лишь об одном: — В следующий раз свяжи мне руки.